Дневник польской культуры. EABS.

В современном польском джазе много имен. Сложных и простых. Удачных и неудачных. И все же два имени выделяются на фоне остальных: Niechęć и EABS. Первые из Варшавы, вторые из Вроцлава. И те и другие записали три студийных альбома (на момент написания этого текста). И те и другие выпускают новые альбомы в этом году. Первые нашли себя. Вторые построили карьеру на поиске. Выступление первых я упустил. Упустить выступление вторых я не имел права.

Клуб Jassmine в центре Варшавы. Возможно, главный джаз-клуб Польши. Местный Birdland. Узкая темная улица немного в стороне от шумных проспектов, дорогие машины и стильный вход в черных тонах. Все это напоминает знаменитый клуб в сердце Манхэттена - однако в тот летний вечер в Нью-Йорке не было света, поэтому сравнение обманчиво. Лифт, приветствие, столик справа от сцены. Дым и распроданный зал. Играет A Love Supreme Колтрейна, а в баре объясняют, что вместо Old Fashioned они подают Old Orleans. "Old Orleans?" спрашиваю я, и молодая полька на прекрасном английском рассказывает, не без гордости, что это Old Fashioned "с нервом". With an edge. Я хочу сказать "нет", но я говорю "да". 

В зале, за столиками, нет случайных людей. Все пьют коктейли и разговаривают, однако стоит EABS начать играть - и все изменится. Никто не отвернется от сцены. Все это станет приятным контрастом c улицей Рубинштейна, где играла потрясающая питерская группа, и почти никто не обращал внимания на музыку. Все были в телефонах, шумных разговорах и вине. Так, что на исходе вечера пианист не выдержал и высказал все, что о них думает. (Однажды в Москве так поступил и Ник Кейв, уставший от хамства аудитории, которой все должны.)

Трудно представить карьеру лучше той, что задумали EABS. Первый альбом - любовное послание Кшиштофу Комеде. Второй альбом - авангардный джаз со славянским подтекстом. Третий альбом - восхищение музыкой Сан Ра. И все это в экспериментальном ключе, все это с уважением к традициям. В новом альбоме, например, не только бесстрашный ритм Badbadnotgood, но и саксофон Яна "Пташина" Врублевского. Именно свой новый альбом, четвертый в дискографии, EABS представили в клубе Jassmine 18 мая. 

Все в их стиле казалось органичным и непринужденным. Белые майки, напоминавшие балахоны. Колоритные волосы контрабасиста. Хип-хоп семплы. Это джаз, который не боится времени - ни прошлого, ни настоящего. Они играли больше двух часов, и первые впечатления, а также название нового альбома (2061 - отсылка к научной фантастике Артура Кларка) говорят о еще более глубоком погружении в космический джаз Сан Ра. Космический джаз идет им, однако последняя вещь, "A Farewell To Mother Earth", была понятна каждому, кто любит классический джаз. Что совсем неудивительно - Матисс умел писать красивейшие натюрморты, а пианист Марек Пендзивятр (лидер группы, он же Latarnik) записал один из самых красивых альбомов этого года. Marianna, посвящение бабушке музыканта. Из новых вещей наибольшее впечатление произвела "The Mystery of Monolith", однако я счастлив был услышать и "The Lady with the Golden Stockings" с прошлого альбома группы - сыгранную в самом конце, в качестве послесловия.

В какой-то момент вечера я заглянул в меню и разгадал тайну коктейля под названием Old Orleans. Кленовый сироп! Ну конечно. Нерва, правда, он не добавил. Весь нерв ушел в джаз, в саксофон и белые балахоны. Однако Old Fashioned у них получился отменный. 

Дневник польской культуры. Кшиштоф Комеда.

Вначале будет Колтрейн. Мингус и Майлз. Орнетт Коулман. Билл Эванс, Арт Блэйки, Телониус Монк. Но вот американский джаз перестает умещаться в твое мироощущение, и ты начинаешь вглядываться за океан. Как раз в этот момент тебя настигает Astigmatic. И польский социализм 60-х внезапно обретает новые цвета.

Сегодня день рождения Кшиштофа Комеды. Astigmatic я впервые услышал три года назад, и все дурацкие иерархии, так искусно выстроенные в моей голове, рухнули в один момент. И сегодня - если бы мне нужно было назвать десять лучших джазовых альбомов всех времен, Astigmatic был бы там, на самой вершине, рядом с The Black Saint and the Sinner Lady, Ascenseur pour l'échafaud и Sun Ship. В своем воображении, в своем профессионализме (Збигнев Намысловский и Томаш Станько были частью квинтета Комеды), в своем безумном наслоении настроений и мелодий, Astigmatic остается вне времени. Я слушаю его сегодня, в эту самую секунду, и он поражает меня точно так же, как в первый раз. 

Легко объяснить популярность Комеды его ранней смертью (однако нелегко представить смерть более случайную и нелепую). И все же ранняя смерть не может объяснить всего. Так, она не может объяснить то нервное оцепенение, которое я испытал однажды, когда впервые посмотрел "Ребенка Розмари" Романа Поланского. Фильм закончился поздно ночью, в половине четвертого, и ужас охватывал все мое тело. Я так и не смог уснуть до наступления рассвета. Атмосфера фильма была уникальной, чудовищной и греховно волшебной, и только через несколько лет я узнаю, что за ней стояла музыка польского композитора. В конце концов, разве есть в этом мире что-нибудь, что способно расшатать нервы так, как это делает колыбельная Кшиштофа Комеды с голосом Миа Фэрроу?

Существует также музыка и к другим фильмам Поланского (наверное, моя любимая звучит в "Тупике" 1966 года), есть потрясающий живой альбом Live at Jazz Jamborie, и есть сверхценные записи для польского радио, которые все еще выходят в свет. Есть среди них Litania 1967 года, записанная совершенно безупречным составом музыкантов, и содержащая, возможно, самую интригующую музыку Кшиштофа Комеды. В заглавной мелодии столько тайны и очевидной красоты, эта музыка способна проникать под кожу так глубоко и так основательно, что никто не должен задаваться вопросом, почему польский джаз - это совсем не только польская, это мировая культура. Почему EABS посвящают свой первый альбом Кшиштофу Комеде. И почему Лешек Муджер, например, воскрешает не только Фредерика Шопена. 

Дневник польской культуры. "Воскресение"

Начну с признания. Я считаю "Воскресение" (Концерт для фортепиано с оркестром) Кшиштофа Пендерецкого одним из величайших произведений этого века. Музыка вызывает во мне столько восторга, слез и полурелигиозного экстаза, что после 35 минут я полностью истощен и больше не могу слушать ничего другого. Я совершенно искренне отказываюсь понимать, зачем в программе фестивалей и филармоний ставить что-либо до и после "Воскресения". Все, что будет до, вызовет скуку и раздражение. Все, что будет после - недоумение. 

Я считаю себя счастливым человеком уже как минимум по той причине, что 7 октября 2017 года видел, как Пендерецкий (это случилось за два с половиной года до его смерти) сам дирижирует "Воскресение" в минской филармонии. Кажется, я просидел на краю стула все эти полчаса и не замечал ни шорохов, ни шарканья ног. 

Несколько недель назад, в Варшаве, я пережил ровно то же нервное напряжение. Услышать "Воскресение" здесь, в Польше, на родине Пендерецкого, было слишком сильным искушением. Концерт в Варшавской филармонии начался с хрупкой мелодии Валентина Сильвестрова, которая в очередной раз напомнила об ужасах, которые происходят в родном городе и родной стране композитора. Затем была симфония Грига, изящная и, наверное, красивая, однако вечер этот существовал ради "Воскресения" Пендерецкого. Музыка 19 века казалась неуместной, наигранной, невыносимой.

Начался Пендерецкий... На самом деле, я не знаю, как писать про классическую музыку. Я не знаю этого языка. Однажды я был на классическом концерте, и справа от меня сидел пожилой мужчина в старом костюме, и все время что-то писал в своем блокноте. Я помню размашистый почерк, изъедавший каждую строчку блокнота. Он все время писал. Несколько раз я поворачивал голову в его сторону и пытался прочесть хоть что-нибудь, однако ничего не было понятно в этих бесконечных фразах, и я бросил пытаться. Мистика этого языка так и осталась неразгаданной, и я до сих пор могу лишь описать свои эмоции. 

Например, то, что во время симфонии Грига я все время слышал нервную польку, то открывавшую, то закрывавшую сумочку за моей спиной - однако я перестал ее слышать, когда начался этот первый зловещий выпад Пендерецкого. Эмоциональность и мрачность музыки очевидна - "Воскресение" была написано после теракта в Нью-Йорке, где и состоялась премьера в 2002 году. Через несколько лет Пендерецкий немного переделал симфонию (сам Пендерецкий считал "Воскресение" симфонией), и тогда солистом впервые стал Барри Дуглас. Именно Барри Дуглас играл в Варшаве, то наседая на фортепиано, то едва касаясь клавиш.

За что я так сильно люблю эту вещь? Как и все лучшее в жизни, это так трудно объяснить. Есть там это бесконечное воображение, этот отчаянный поиск сакральной, сокровенной мелодии, которой все в итоге и разрешается после получаса игры. Ради этой мелодии, изредка прорывающейся наружу, я вновь и вновь готом проделать этот путь сквозь напряжение оркестра и нерв клавиш - до самых колоколов, отзванивающих финал. Я слушаю "Воскресение" примерно раз в месяц - меньше не могу, но и больше невыносимо. Симфония отбирает слишком много сил - правда, взамен она дает несравненно больше. Это хорошо понимали устроители концерта в Варшаве - поклонившись, музыканты ушли. Слава богу, они даже не думали играть "на бис". 

Дневник польской культуры. "Март '68".

Человек с фамилией "Ланг" не имеет права на плохой фильм. И Кшиштоф Ланг, режиссер фильма "Март '68", снял то, что я буду помнить еще очень долго. Он взял тот страшный период польской истории (особенно страшный, поскольку закончился поражением и многолетней депрессией), ту холодную весну 1968 года, и снял ее не просто честно, но еще и очень красиво.

Я люблю польское кино. От военной трилогии Анджея Вайды до социальных триллеров Яна Комасы, польское кино имеет удивительную способность оставаться актуальным, стильным и человечным. И не важно - смотрю я "Тело Христово" 2019 года или "Человека на рельсах" (1956), я ощущаю картинку не только на художественном, но и на физиологическом уровне. Нет, это не моя страна, однако она вполне могла бы быть ею. Наверное, есть причина, по которой нам и сегодня так легко понимать абсурд Славомира Мрожека, куда более острый и человечный, чем абсурд другого какого-нибудь парижского эмигранта. Артюра Адамова, например. Или Эжена Ионеско.

"Март '68" - это довольно крупная польская премьера, и мне хотелось увидеть ее здесь, в Варшаве, причем увидеть на польском языке. В зале было не так много людей, однако я давно перестал принимать это близко к сердцу. В фильме звучит польский джаз, играют новые звезды польского кино (безусловная красота Ванессы Александер показалась бы бестактной, если бы она так здорово не держала кадр), но вот что действительно важно: так мало во всей этой истории успело устареть. Да, Польша пережила март 1968 года (без которого, наверное, не было бы Солидарности), пережила диктатуру и серых людей из центрального комитета партии, однако несомненно и то, что мир 2022 года узнает здесь себя. В студенческих протестах, в полицейских дубинках, в антисемитизме, в вынужденной иммиграции. Я думаю, можно только восхищаться страной, которая снимает художественные фильмы о самых болезненных годах своей новейшей истории.

Два студента переживают это время вместе. И, как это обычно бывает в жизни, окружающий мир начинает хватать за руку и назойливо барабанить в окно уютной квартиры. У него - отец в сером костюме и при должности. У нее - еврейская семья (существует заблуждение, что коммунизм плохо сочетался с ксенофобией; это не так). Их любовь безусловна, и сыграна с легкостью и без видимых усилий. Даже в самом конце, в этих судорожных последних сценах, я верю им. История, в общем, выигрывает от простоты повествования. Она достойна быть рассказанной хотя бы оттого, что повторяется до бесконечности. А еще она здорово сочетается с черно-белыми кадрами конца 60-х, со сдержанным джазом и эффектной работой оператора. Да и сама Варшава, в интерьерах мощеных улиц и приглушенных квартир, снята с любовью и вкусом. Выглядит все это действительно потрясающе.

Те события, и в особенности вопрос антисемитизма, остаются чувствительными для Польши. Согласно документам и свидетельствам, многие евреи уезжали по собственному желанию, а многие оставались и сохраняли влияние в общественной и даже политической жизни страны, однако мое преимущество в том, что я могу смотреть этот фильм отвлеченно. И увидеть аллегорию там, где другой почувствует спазм личной травмы. И это нормально - в этом сила и смысл искусства.

В конце каждого киносеанса наступает момент, когда зал вокруг оживает, и тебя словно вырывают из сна. Титры - это своеобразный будильник, который можно игнорировать. Однако затем все же наступает момент, когда нужно подняться и выйти в холодную дверь кинотеатра. На пути в сторону дома, люди вокруг могут стать приятным дополнением твоих мыслей. Ты рад им, и ты смотришь им вслед. Однако бывает, что ты не хочешь их видеть, и мечтаешь пройти по пустынной улице, где самый громкий звук - это звук проезжающей машины. Так было и в этот раз. Мы ничего не говорили. Мы молчали. В конце концов, этот март ведь еще не закончился.