Скетчи про Минск. Ностальгия.

Мой первый приступ ностальгии по Минску случился из-за этой фотографии:

1988 год, пересечение Киселева и Куйбышева. Зеленые деревья, три женщины в старомодных одеждах, грузовой троллейбус серии тг-8, бледно-желтые фасады Осмоловки. Фотография как фотография. Я и увидел ее случайно, в открытой переписке людей, о которых мне ничего неизвестно. Однако фотография - это опасный оксидант, и никогда не знаешь силу собственного иммунитета: я ощутил запах деревьев, узнал невидимые очертания кофейни, хозяева которой, наверное, в том году еще не родились, вспомнил, как беcконечно часто проходил это пересечение, когда шел домой на Коммунистическую 10. Это сильное чувство. Кисло-сладкое, болезненное, и все-таки нет сил отвернуться. Оно как рука ребенка, сдирающая бордовую корку на вчерашнем падении с велосипеда. 

Не могу сказать, что считал ностальгию по Минску невозможной. Скорее, она казалась неизбежной. В Минске я влюбился и впервые попробовал красное вино. Чай, кофе, варенье из черной рябины. Да вообще все. Я знаю этот город и люблю его против воли. Кажется, я и ненавидел его из любви. Так что Минск заслуживает ностальгии не только за фасады Осмоловки, но и за нудный факт своего существования. Скучный, бездушный город? Да, но только я едва ли имел право на эти слова. И тем более не имею его теперь.

Еще один приступ случился недавно, когда я вдруг вспомнил улицу Кирова, и путь от парка до стадиона. Какой-нибудь конец июня, легкий ветер, справа едва знакомое кафе с доской для серфинга. Ленивое летнее счастье, и мне вдруг страшно захотелось вернуться назад. В тот момент, в Минск. Очередной абсцесс, очередной спазм на стенках желудка, но тогда я вдруг вспоминаю, зачем вообще мы были там. А ведь мы неизменно шли в любимое место под названием Свердлова 26. Да, но.... только этого места больше нет. Оно закрылось в начале прошлого месяца, под давлением депрессии и политических идиотов. Так что да - летний ветер ощущается в складках расстегнутой рубашки, да и дорога тоже никуда не исчезла... но куда мы идем? К двери, которая не то закрыта, не то вообще пропала из виду?..

Как то кафе из позднесоветской фотографии. Но только на фотографии оно еще не успело появиться. Теперь же все гораздо хуже, и надежда как будто уходит со снегом. Что, конечно, не отменяет веры в то, что все вернется, что кто-нибудь и в эту секунду делает фотографию пересечения Свердлова и Ульяновской, где едет трамвай непонятной серии и стоят три подростка. Потому что только они, эти невидимые трое, могут дать ответ и убедить меня в том, что это не последний скетч, который я напишу про Минск.

ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ

С самого начала массовых протестов в Беларуси в моем кармане лежит леденец овальной формы в бело-голубом, сильно потрепанном фантике. Такие леденцы производили еще в советское время, дарили новогодним детям и вешали на елку. Я никогда их особенно не любил. Их сладость казалась кислой. Они вечно крошились и неприятно покалывали язык. Этот, например, лежит в моем кармане с 15 августа прошлого года. Однако дело вовсе не в том, что я не люблю вкус советских леденцов. Парадокс как раз в том, что я мечтаю выбросить проклятый фантик и съесть наконец эту конфету. Однако прошло пять месяцев, и этого не случилось. Почему? Я задаю себе этот вопрос почти каждый день. 

Нет, дело, конечно, не в леденце. Просто утром 14 августа я проснулся и позвонил подруге. Что, черт возьми, происходит, и как насчет акции у нашего университета? Со студентами и преподавателями? С белой одеждой и красными цветами? И вот на следующий день, ближе к вечеру, после плакатов на улице Захарова и сотен сигналящих автомобилей, мы оказываемся на Макаенка 9. Внутри работают пропагандисты, в дверях омон, а из одного из окон развевается огромный бело-красно-белый флаг. Ходит слух, что один из государственных каналов умер, а по радио звучит "Лебединое озеро". Из дверей выходят люди, у которых совесть, и которым стыдно. Тем временем, нас много. Нас очень много, но будет еще больше. Некоторых я узнаю, большинство вижу в первый раз в жизни. Время от времени проходят молодые люди с картонными коробками. В коробках чай, кофе, печенье. Какой-то парень предлагает конфеты. Я достаю первую попавшуюся, и это, конечно, тот самый леденец овальной формы. Я кладу его в карман и говорю кому-то справа от себя, что съем эту конфету в день, когда все закончится, и мы победим. То есть сегодня вечером. Ну или завтра. В крайнем случае, через неделю.                 

На самом деле, это ужасно болезненное ощущение, возвращаться сейчас в дни прошлого лета. В 16 августа, например, когда нас было так невообразимо много, и казалось, что это все. Это победа. После садизма 9-11 августа, после сотен тысяч человек, после стольких кадров и слез, после колоколов православного храма и католического собора, которые сливались в один головокружительный звон, когда мы проходили рядом с площадью Свободы... И все же наступил понедельник. И еще один. И еще. Они вечно наступали, эти проклятые понедельники, а в голове слышались слова, сказанные роханским полководцем из одного сказочного романа: "What can men do against such reckless hate?" Вспоминать эти дни сейчас - это снова и снова ставить себя на место Уинстона, сидящего на скамейке в конце известной книги. Но только такого Уинстона, который видит Джулию в мерзкий холодный день, узнает в ней недавнее прошлое, и сходит с ума от маразма и несправедливости. 

Мы все сошли с ума. Все. Каждый. Каждый белорус, перенесший на себе эти пять месяцев, не мог остаться нормальным. Помню, что еще летом мне написал знакомый американец, профессор социологии, и спросил, что происходит в Беларуси. К тому времени я уже страшно устал все это рассказывать, и сил хватило написать лишь одну фразу: "У нас сейчас на улице может остановиться машина без номеров, из нее могут выйти люди в балаклавах, и без какой-либо причины забрать тебя навсегда". Должно быть, он подумал, что это бред. Или ад. В действительности, это и то и другое. Мы читаем об этом. Мы видим это. Мы пишем об этом. Полтора месяца назад, на одной из улиц Минска, знакомая говорила мне, что не знает, куда спрятать деньги. Мы стояли у моего дома и всерьез это обсуждали. А что, если они придут? Я ничего не сделала, но к знакомым пришли из-за флага на балконе. Что, если заберут деньги? Я знаю человека, у которого забрали. В какой-то момент я даже вспомнил рассказ "Похищенное письмо" Эдгара По, в котором описан самый искусный способ спрятать предмет так, чтобы его не нашли. И мы стояли и обсуждали... То, как перекрасили шлагбаум и как арестовали за пастилу. Мы живем в этом. Изо дня в день. И мы сошли с ума.

Да и как не сойти? Я видел, как проворовавшиеся учителя (если их можно так назвать) стыдливо, с опущенными головами выходили из одной из центральных школ Минска под милицейским конвоем, после чего охранник школы шепотом говорил нам, что они даже не пытались считать голоса. Я видел безумные глаза людей, бежавших от Стелы вечером 9 августа. Я слышал их истории, и слышу до сих пор. Я выходил каждый вечер в этот мертвенно черный город, лишенный интернета и какого-либо смысла, и надевал темную одежду и быстрые кроссовки. Я писал друзьям и знакомым перед каждым воскресным маршем, чтобы они пришли и покормили собаку, если мы не вернемся к семи. Я видел, как аварийная служба города похищает красное платье, висящее на балконе. Я бежал от непонятных людей в черном, которые выскочили из машины и побежали за нами в районе Оперного театра - в воскресенье, за обычным разговором, в светлое время суток. Я видел, как они хватали всех подряд и затягивали в машину без номеров. Я сидел напротив очередного министра, который смотрел в глаза матери и говорил ей, что ее сына не избивали и не арестовывали. Я слышал, как старая ректор моего университета обвиняет меня в получении денег за участие в видео, осуждавшем насилие. Я видел, как новая ректор пускает лицемерную слезу по поводу студентов, которых она отчислила три дня назад. Да, это действительно бред. И это ад. 

Кажется, главное, что мы должны понять сегодня, - это то, что нельзя обнулить три покорных десятилетия за три мирных дня. И за три недели нельзя. И за три месяца. И даже за пять. Мы сделали главное. Мы посмотрели друг другу в глаза (я писал об этом в октябре). Прошел своеобразный естественный отбор, и мы вдруг поняли, чего стоят люди вокруг нас. Ситуация высветила коллег и соседей, старых друзей и случайных знакомых. У меня появились замечательные друзья, в моей жизни случились разочарования. Что до последних, то я безумно рад забвению конформистов и приспособленцев, всех тех, кто готов придумать миллион оправданий собственному бездействию. Они уже проиграли. Их нет. Что же до нас... В сентябрьском интервью "Голосу Америки" я говорил о том, что стало для меня главным откровением этого года (разумеется, после рижской проповеди американского пастора). Я всегда считал, что белорусы заслуживают то, что получили. Своей покорностью, своей звенящей местечковостью. Однако после того, как я увидел все эти лица на маршах, во дворах и в цепях солидарности, я понял, что это не так: белорусы заслуживают большего. Как минимум - новой страны, которая неизбежно появится на руинах мерзости и невежества.

И потом - университет, которому я отдал так много лет своей жизни. Студенты, с которыми я стоял рука об руку в первый день общенациональной забастовки. Студенты, в которых я влюбился, и с которыми однажды мы будем вспоминать все это и думать, что это, возможно, были самые яркие моменты нашей жизни. Так, во дворе Ленинградской улицы, после того, как омон отпрянул наконец от нас и начал уходить, девушка справа от меня сказала бледным, но совершенно экзальтированным тоном: "Теперь жизнь прожита не зря". Высокая цена? Да, безусловно, но любой из нас читал историю.

Решение уехать было спонтанным, и в то же время обдуманным. Достаточно сказать то, что в декабре появилась угроза, и ждать больше было нельзя. Теперь многие спрашивают, как я ощущаю себя здесь, а я говорю, что семья в безопасности, и я снова могу думать об обычных вещах. Которые имеют запах и даже понемногу начинают приносить радость. Сделал ли я все, что мог? Нет, конечно. Не дал, например, интервью немецкой социал-демократической партии... Но главное - я не остался. Как остались многие друзья и знакомые, которыми я восхищаюсь. Другая страна затягивает, здесь все видится по-другому, и я больше не имею права на полное понимание происходящего в Беларуси (хотя было ли оно там?). А еще появляются иногда странные женщины из параллельной вселенной, которые спрашивают: "Из Минска? Ой, Минск - это замечательный город. Чистый. И такой сильной рукой управляется". Некоторым людям приходится объяснять очевидное. Это утомляет.

В своем последнем романе Мишель Уэльбек пишет об этом страшном переходе в жизни человека, переходе от ада других людей к аду собственному. Но только теперь у меня явное ощущение того, что никакого перехода нет, и что внутренний ад неразрывно связан с адом других людей. Что это одно целое, по сути, одно и то же, и вырваться из этого круга не так-то просто. Недавно мне написали из Англии и попросили рассказать мою историю на английском, и я пообещал сделать это. Я не знаю, когда, но однажды я проснусь и пойму, что время пришло. Не сейчас. Сейчас все это слишком живо в моей голове, и я не способен сделать больше одного шага назад и посмотреть на все со стороны. Здесь, в Одессе, нормальность понемногу возвращается в мысли (а иначе я не смог бы написать даже того, что пишу сейчас), но боюсь, что терапия продлится долго, и мне потребуется еще не один выход к Черному морю. И тогда, возможно, герой Мишеля Уэльбека окажется прав, и я больше не буду никому докучать мучительным адом, что кипит у меня внутри.  

Скетчи про Минск. 9/11.

У нас теперь тоже есть свое 9/11.

Хотя тогда, вечером в начале августа, никто не мог даже вообразить. Минск изменился. Для меня это случилось у церкви Марии Магдалины неподалеку от Сторожевского сквера. Я помню, что было темно. Темноту можно было потрогать, она буквально впивалась в кожу. Темнота казалась непроглядной и зловещей, и по атмосфере напоминала фильм "Шоссе в никуда". Темнота казалась тихой, и это несмотря на то, что всюду стояли люди и гудели машины. Фонари погасли, и церковь Марии Магдалины вообще на казалась церковью. Равно как и город не казался городом. Люди держались за руки, а некоторые доставали телефоны (телефоны не работали, но как отказать себе в привычке?) и нервно оглядывались по сторонам - словно ждали чего-то. Я тоже ждал. Кажется, мы узнали только в тот момент, когда это случилось. Какая-то магия - черная по форме, белая по содержанию. Из темноты проспекта Машерова, буквально из ниоткуда, вышла колонна людей. 

Что бы ни случилось дальше, со страной, городом или со мной, я не представляю себе сцены сильнее той. Минск раскололся на две части, невидимый трамвай пустил искры, и группа людей побежала в сторону колонны, чтобы стать ее частью. А затем, минут через десять или двадцать, к нам подбежала журналистка из Москвы. В двух метрах от нас отец упрашивал дочь выйти из колонны и вернуться домой. "Нет", говорила дочь. "Нет. Я не хочу уезжать из этой страны".

А потом было десятое число, было одиннадцатое. И это был уже другой Минск. Город, в который я готов был влюбиться заново. Да, улицы все те же, а люди говорят со старыми интонациями - но я смотрю на террасу кафе на Чичерина, под звон фарфоровых тарелок и нестройные звуки музыкальной академии, и мне хочется улыбаться. Кажется, большую часть людей на террасе я видел в одно из нынешних воскресений. А тем временем, во дворах Осмоловки, каждую субботу проходит праздник. Летают шары, наливают горячий чай, приносят шарлотку и плов, а парень поет мелодии Фрэнка Синатры. Мы знакомимся с ним - мы вообще знакомимся со многими людьми, рядом с которыми жили все это время и которых никогда не знали. Знакомимся мы, дети и даже наши собаки - на празднике в субботу, во время постановки Свободного театра, экскурсии по Киселева или во время показа "Ста дней после детства" на прожекторе в самом сердце Осмоловки.

Да, это другое время, и возвращения назад уже не будет. Когда Лидия Гинзбург писала о том, как Ленинград пробуждался от блокады, она говорила о поиске коллективной самореализации. Долгое время необходимость в ней была приглушена, и вот теперь она понемногу возвращалась. Тогда, в 44-м, это была прочитанная книга или возможность сходить в Эрмитаж. Теперь, в 2020-м, это способность увидеть в глазах другого человека ровно то, что испытываешь ты сам. Увидев это, ты понимаешь, что вернуться назад уже не получится. Разве что в любимом баре Минска может быть так же хорошо, как было до 9/11. Но только в тысячу раз лучше. 

Скетчи про Минск. "Концепция".

В "Концепцию" я захожу раз в год. Причем захожу обязательно. Это происходит в начале июля, когда наступает летний отпуск и просыпается желание купить картину. Погода в такой день всегда одна и та же: на улице жарко, а в душной атмосфере минских улиц гуляет бессмысленный ветер, вяло треплющий кусты и деревья. Ужасно хочется выпить холодного вина или хотя бы расстегнуть пуговицы пиджака. На улице Карла Маркса все как всегда: бесконечная стройка, слегка заполненные столики тусклого News Cafe и очередной новый ресторан (который скоро закроется). Людей мало, и настроение тревожно приподнятое: черт его знает, что за картину ты купишь сегодня. 

Странное дело: большую часть жизни я не замечал желтой вывески Галерея живописи "Концепция", ведущей за угол. Я уверенно проходил мимо, когда спешил в метро, на вокзал или в книжный магазин. А между тем вывеска была еще в те времена, когда улица Карла Маркса не ассоциировалась у меня ни с чем, кроме своего названия. Но вот я поворачиваю за угол, прохожу несколько метров и спускаюсь по крутым (пожалуй, слишком крутым) ступенькам вниз. Открываю дверь и внезапно понимаю, что на час или на два мне нет никакого дела до всего того, что происходит там - снаружи, наверху, в сотнях километров отсюда. 

В "Концепции" нет ничего современного. Слово "современный" теряет тут всякий смысл. Да и кому оно нужно? Здесь все так, как должно быть в галерее живописи. Пожалуй, она чем-то напоминает мастерскую художника, только более уютную и лучше организованную. Такую, где каждая картина закончена и подписана рукой автора. Бархаткова. Качана. Замай. Все они здесь, в одном из двух залов, а еще на столе, на подоконниках, на полу, в дверном проеме, в маленьком офисе в дальнем конце галереи. На стенах нет живого места. В "Концепции" вообще нет стен. Одни картины.  

Однако любая картинная галерея для меня - это в первую очередь люди, которые все это открыли и сумели сохранить. Несмотря на огромные налоги, на вирус и на тот факт, что люди вообще перестали покупать картины. "Концепцией" владеют две дамы, два замечательных искусствоведа, которые радуются твоему приходу так, словно готовы принять тебя в свою масонскую ложу. Без ритуалов, без каких-либо клятв. Лишь бы ты понимал, что иметь дома картины - это величайшее из наслаждений. На днях, когда я был тут в последний раз, одна из них узнает меня и, заскучав от летней жары, политической депрессии и отсутствия людей, начинает рассказывать обо всех картинах, что попадаются на глаза мне или ей. Она знает о них все. Оригинал или копия. Где родился художник. Где учился. Что о нем думают в Париже. Что в Лондоне. Господи, она прекрасна. Пышное зеленой платье. Бусы. Очки. Взгляд. Она "из бывших". Из тех, кого почти не осталось ни на этой улице, ни на этом континенте.

Разумеется, здесь хватает сомнительных картин. Она знает об этом, и открыто признается, что не в восторге от двух работ Василия Костюченко, висящих на главной стене. Нет в них той контрастности, той харизмы... "А ведь Вася Костюченко!" восклицает она. "В Европе его считают величайшим художником". Однако есть тут вещи и для тех, кто путает вкус с размером картины. Про эти вещи она не говорит (да и зачем - ведь и так понятно), а говорит про тех, кто создавал новую белорусскую живопись и кто стал классиками еще при жизни. Замай, например. Теперь ей 88 лет, и на днях она принесла на продажу свою старую работу... Я показываю картину, которую хочу купить, подношу к свету солнечную аллею и четыре крошечных силуэта на заднем плане, и она долго рассказывает мне об истории создания. Ощущение, что она не говорила целую вечность, а ведь ей многое нужно рассказать.

И потом... "Я сама рисовала", говорит она.

Мне кажется, что не купить картину в "Концепции", это преступление. И я покупаю, потому что всегда есть то, без чего тускнеют домашние стены. Я делаю это каждый год, и не могу представить традицию нарушенной. Я делаю это в первых числах июля (и все же приятно думать, что "Концепция" существует в конце ноября или даже зимой), и когда выхожу с картиной на улицу, по крутым ступенькам, которых, правда, никогда не замечаешь на обратном пути, погода понемногу меняется. Ветер усиливается, а в воздухе как будто обещание дождя. Улица Карла Маркса выглядит светлой и обновленной, а ресторан, что открылся на прошлой неделе... Может быть, не закроется. 

Скетчи про Минск. Лестницы и ступеньки.

Дьявол в деталях. Если бы меня спросили, что я больше всего не люблю в Минске, я бы назвал ступеньки в парке перед Театром оперы и балета (для всех скучных людей: нет, это не самая ужасная вещь в Минске). Они ведут вниз, в левый угол парка, если стоять спиной ко входу в театр. Их не так много. Они выложены тоскливой белорусской плиткой. И они вызывают у меня приступ ненависти к миру. Думаю, любой, кто хоть раз поднимался по ним в сторону театра или спускался вниз, к дороге, понимает меня. Если нет, то дело вот в чем: шаг любого взрослого человека, чей рост меньше трех метров, должен дважды оказаться на одной ступеньке. Таким образом, если ты начинаешь свой спуск с левой ноги, то на каждую новую ступеньку ты сначала будешь ставить именно левую ногу. Эффект от спуска такой, что в лучшем случае ты почувствуешь себя идиотом, а в худшем - хромым идиотом. И нет, я не придираюсь. Я просто бываю там слишком часто. 

Ну а вообще я люблю городские ступеньки, и мне так сильно не хватает их в этом городе. Мне кажется, на ступеньках и лестницах с нами происходят самые интересные вещи (у Александра Житинского есть незабываемая повесть "Лестница"). Город обретает интригу, а в голову приходят хорошие мысли. Мне не хватает чего-то наподобие 237 ступеней, ведущих к базилике Сакре-Кер (я закрываю глаза на толпы африканцев, продающих зонтики и брелки Эйфелевой башни), или знаменитой Испанской лестницы (я стараюсь не замечать пакистанцев с холодной водой и красными розами с острыми шипами). А еще высоких ступенек, ведущих к какому-нибудь британскому музею, где ко мне подсаживается мужчина средних лет с безумными глазами и начинает рассказывать о том, со сколькими женщинами он переспал. Там столько жизни, на этих лестницах и ступеньках мира, что остается только смотреть и слушать. Помню, как в Одессе я несколько раз прошел Потемкинскую лестницу, неустанно проигрывая в голове знаменитую сцену с коляской из фильма Эйзенштейна. 

Но говоря об интересных лестницах Минска, я могу вспомнить лишь несколько. Любимые среди них - это ступеньки на Музыкальном переулке, которые, правда, немного обесценились от изменений внизу этого самого переулка; лестница, ведущая к костелу Св. Роха, которая неизменно сбивает мое дыхание предчувствием прекрасного вида; и, конечно, ступеньки на Немиге, по обеим сторонам проспекта, ведущие к площади Свободы и улице Революционной. Эти последние ступеньки, те, что ведут к Галерее Савицкого, я любил еще в детстве - и был ужасно расстроен, когда любимое дерево спилили, и под ним оказались скамейки с шумными компаниями пьяных людей, которые лишали все это прежней интриги. А еще ступеньки Академии музыки неподалеку, где три или четыре года назад я дожидался друга, и мне в голову пришла идея того, как изменить мир. Ну или что-то вроде этого. 

Скетчи про Минск. Улицы, на которых нет людей.

В последнее время я часто вижу фотографии безлюдных городов. Это стало чем-то вроде увлечения или даже необходимости. Пустая неаполитанская улица со свисающей корзиной для бедных, лондонский Сент-Джеймс парк без медлительных апрельских разговоров, лиссабонская площадь с двумя или тремя силуэтами в печальных весенних плащах. 

А еще: Нью-Йорк, Рим, Барселона. Так, меня поразили недавние кадры того, как Франциск проезжает по широким, пустынным римским улицам. Его религиозная миссия не интересует меня; я вижу то, что проступает над его головой и за его плечами. Улицы, на которых нет людей. И, черт возьми, к тоске по недавнему прошлому примешивается чувство восторга.

Наверное, это извращенное чувство, но ведь и восприятие вещей изменилось. В те моменты, когда выходишь на улицу, или когда остаешься дома, возникает таинственное ощущение, что смотришь в объектив камеры Бунюэля. Квадратное кажется круглым, молчаливые фонтаны бьют ключом, а теплые дни бросают в озноб. Наверное, только запах свежего хлеба рядом с колледжем искусств на Коммунистической улице возвращает к жизни.

И все же есть в этом какое-то волшебство. Дело даже не в том, что в Венеции снова начала водиться рыба, в Лос-Анджелесе рассеялся смог, а Миланский собор виден от основания до самой верхушки шпиля. Просто оказывается, что все это самодостаточно и может существовать само по себе. Так что я, конечно, задумываюсь о Минске и начинаю представлять себе аллеи и площади, на которых не вырастают люди. Одни деревья и фонари. Фонтаны, цветы, скамейки. Воображение полнится этими образами, и даже если они лишены римского волшебства (в конце концов, Минск вряд ли выстоит без людей, и нет в нем ни Марсова поля, ни площади Св. Марка), тут все равно есть мрачный трагизм, от которого захватывает дух.

О да, я хотел бы прогуляться по пустынному Минске - не в четыре утра, а в самый обычный день. Чтобы светило солнце и в спину дул легкий ветер. Я хотел бы остаться один на один с этим городом. Я хотел бы сказать ему все, что я о нем думаю. Возвращаясь с работы, я хочу резко обернуться и вдали рассмотреть бесподобный фасад, который все это время был скрыт чьим-то пошлым фиолетовым зонтиком... 

Пустынный город - это редкий кадр, несбыточная мечта цивилизации, и насладиться им по-настоящему невозможно. Только на расстоянии. Только через объектив Бунюэля, плечо папы римского или глаза полного идиота.

Скетчи про Минск. Beten Gav.

Я всегда хотел увидеть такое место рядом с домом. Со времен узких улиц Толедо я мечтал об этом. Со времен Сиены. Чтобы можно было выйти из дома, пройти пять минут по любимой улице и зайти в теплую дверь семейного ресторана. И пусть он не будет семейным в том смысле, который вкладывают в него итальянцы (об этом ниже), но здесь не будет больше пяти столиков, здесь будет хорошее красное вино, и отсюда не захочется уходить. Да, и здесь будет играть музыка. Я только не знал, что израильская.

В прошлом году в доме 28 на улице Киселева со скандалом закрылось одно место и незаметно открылось два новых. Первое - это хорошая кофейня 32.08, второе - израильское бистро Beten Gav, в окнах которого свет напоминает тепло. 

Именно к этому свету я пришел однажды в Сиене, когда начиналась гроза и не хотелось прятаться в католическом соборе. Сквозь серые капли я рассмотрел горящие окна и зашел в маленький семейный ресторан, где на трех столиках стояли бутылки домашнего вина, и на ужин подавали только лазанью и пасту. Причем подавала сама хозяйка ресторана, та самая милая женщина в домашнем фартуке, которая и приготовила всю эту еду. Лазанья была приятной на вкус, без пошлости и претензий, и я просидел там ровно до тех пор, пока вино не было выпито, голоса молодой американской пары за соседним столиком не стали казаться привычными, и пока не закончился дождь. Затем я вышел на улицу и увидел, что тучи расступились и в Сиену вернулся день. Я уже хорошо понимал, что ничего подобного никогда не повторится, но я запомнил это ощущение так, как дети запоминают зрительный образ: сильно зажмуривают глаза и держат их закрытыми до тех пор, пока "фотография" не отпечатается. 

Помимо света, в Beten Gav мне понравилось вот это чувство семейной атмосферы и домашней камерности, которая, кажется, впускает в себя только хорошие разговоры и правильных людей. Я слабо разбираюсь в израильской музыке (не путать с еврейской), но то, что я услышал в этом кафе, приятно заполняло собой атмосферу места. Не стоит верить всякой пошлости в духе того, что вы словно попадаете на улицу Хайфы или Тель-Авива. Нет, конечно, однако музыка делает вкус еды острей. Я слабо разбираюсь в израильской кухне, но фалафель и хумус здесь действительно замечательные. В них нет ничего сверхъестественного, однако я устал от сверхъестественной еды. Она вся ужасная. Наконец, пара бокалов кошерного Мerlot - одно из недооцененных удовольствий жизни. Равно как и вид Осмоловки из окна.

Так редко в последнее время удается сходить в минское кафе или минский ресторан, в который хотелось бы вернуться. Такое ощущение, что я навсегда покидаю место еще до того, как увижу меню или сделаю заказ. Разочаровывает многое, но в первую очередь - отсутствие адекватности. Людей, музыки, интерьеров, цен. В Beten Gav мне понравилось сочетание деталей, чувство, что все сошлось в нужном месте, и нет ничего лишнего и того, что хотелось бы додумать. У меня не было ощущения, что я снова пережил грозовой день в Сиене, однако что-то заставило меня сесть за один из пяти столиков и вспомнить его. Пожалуй, самое лучшее в Beten Gav то, что это место не пытается понравиться. По нынешним временам - почти подвиг.

Скетчи про Минск. Шрага Царфин.

У немцев есть слово на каждый случай. Думаю, найдется у них что-нибудь и для странного и немного неловкого чувства вины, которое обрушивается на голову, когда выходишь из огромного музея и понимаешь, что времени и сил хватило лишь на несколько залов. Это должно быть сложное и очень длинное слово, но всякий раз я безуспешно пытаюсь его придумать, когда двери Прадо или Эрмитажа закрываются за моей спиной во второй раз. И я думаю о десятках или даже сотнях картин, которые рассеялись и рассыпались на мелкие кусочки. Я думаю о названиях, которых никогда не вспомню. Но - хуже всего! - я думаю о тех залах, которые и вовсе остались непройденными.

Так что я полюбил маленькие галереи и маленькие выставки на один или на два зала. Уверен: те полчаса, что я проведу на втором этаже Дворца искусств, будут стоить не меньше Дрезденской картинной галереи. Это сложная и неуютная мысль, но с ней приходится мириться. Так, на втором этаже упомянутой галереи на Козлова можно бесконечно смотреть на несколько работ белорусских художников Парижской школы. Это Осип Любич, Хаим Сутин (чье имя так забавно произносит Люк Хейнс в "Junk Shop Clothes"), Михаил Кикоин и Шрага Царфин. Из них о последнем, о Царфине, я узнал несколько недель назад. В безымянном журнале, который без дела лежал в салоне самолета, писали о первой минской выставке Шраги Царфина в Национальном художественном музее. 

Это небольшая выставка, с тремя десятками картин, документальным фильмом и несколькими личными вещами художника. Выставка Царфина - воздух для этой страны. В ней невероятная концентрация цвета и вкуса, которые не смогли наполнить белорусское воображение двадцатого века и потому взрывались яркими вспышками не то в Париже, не то в Нью-Йорке (в случае, например, Абрама Маневича). И нет, я не ставил бы Царфина в один ряд с Шагалом или тем же Сутином (с которым они дружили; оба, кстати, из одного и того же поселка Минской области), но он еще один потерянный и на время обретенный белорусский художник с уникальным стилем и трудной историей.

И вот по этой концентрации воздуха, а также безусловной художественной ценности - сегодняшняя выставка уникальна. Когда смотришь документальный фильм о Царфине, о его полузабытой жизни в Израиле, а потом во Франции, когда слышишь его неспешный голос, когда проходишь мимо этих парижских влюбленных и этого безумного и такого настоящего снега, то переполняет странное чувство тоски по тому, чье время уже прошло. Как никогда понимаешь, что у этой страны раздавлено не только воображение, но и чувство вкуса... И потому здесь, в этих двух маленьких залах минского музея, от него начинает кружится голова.  

Скетчи про Минск. Костел.

Есть в Минске один костел. Он находится в самом центре города, и между тем, когда я говорю о нем людям, многие не понимают, о каком костеле идет речь. 

Я помню вечер, когда оказался там впервые. Купил билет в малый зал филармонии, и мама стала объяснять мне, где он находится. На улице Козлова, за дворцом искусств. В то время я даже не подозревал, что за дворцом искусств на Козлова вообще что-то находится. Что там не просто вакуум вперемешку с ветром и бетонными плитами, но какой-то свой мир, с музыкой и людьми. Теперь это кажется странным, поскольку здание костела можно без труда разглядеть в просвете между домами, однако в то время все это казалось прогулкой в никуда. Мама объяснила мне, что на горе я увижу костел, и именно там еще в советское время был малый зал филармонии. Я не стал проверять в интернете. Я просто поднялся по ступенькам, которые в ноябрьские семь часов вечера казались беспросветно тоскливыми, и прошел по тропинке к ярко освещенному зданию костела. Это был костел Св. Роха, и я не мог даже представить, что внутри могут играться музыкальные концерты. Ни теперь, ни когда-либо прежде. Атмосфера в костеле была такой, что Фредерик Шопен мог показаться атональным джазом. 

И потом - все эти люди вокруг. Они совсем не выглядели так нарядно и высокомерно, как выглядят люди, которые пришли слушать музыку. И хоть не было в них той мрачной православной скованности, которая была мне знакома, они все-таки ожидали другого таинства. И вот что интересно: я хорошо понимал, что пропускаю свой концерт, но я не хотел никуда уходить. Я сел на холодную церковную скамью, которая быстро начала обрастать людьми, и стал ждать. Орган, молитвы, проповедь. Я впервые присутствовал на католической службе, и мне была страшно интересна каждая деталь.

Кажется, в тот вечер я все же попал на Шопена. Оказалось, что малым залом филармонии этот костел был лишь в советское время, но сейчас тут снова проводились службы. Теперь же камерная музыка игралась на верхнем этаже основного здания, куда я и ворвался к началу второго отделения. Я ощущал удивительную легкость и был уверен, что ничего не упустил, даже когда высокая молодая полька из Варшавы, с кроткой харизмой и профилем Вирджинии Вулф, так красиво играла "Балладу №4".  

Разумеется, мне хотелось побывать там снова. Причем тянуло меня не только здание костела, но и само это место на холме в центре города. Теперь я был уверен - и это может показаться ужасной пошлостью - что меня с этим местом что-то связывает. Общая история. Шопен. Служба. Вечер, который сильнее воспоминания. (А ведь для меня там всегда вечер, в апрельское утро и в июльский полдень.) Я люблю гулять по этому парку, который был так некстати расширен год назад, и включает теперь еще и детскую площадку и выставку советских автомобилей. Камерность так легко скомпрометировать. Однако это вряд ли уже сможет разрушить церковный парк, исчерченный тропинками, надгробными плитами и какой-то особенно зеленой травой. Ни безымянный ресторан не может все это разрушить, ни сомнительный магазин китайского чая, которые находятся рядом.

И странным образом, я не испытал чувства ревности, когда один человек, которого я знал совсем едва, сказал мне за хорошим разговором два или три года назад, что больше всего в этом городе он любит костел на Золотой Горке. Неожиданный человек, он сказал мне, что раз в год любит гулять там. Меня это тронуло, однако нисколько не задело. Каждый человек живет в свое время, и мне кажется, что я едва ли увижу этого знакомого, если наше время у костела совпадет. Мое время? Я бываю здесь в особенные периоды жизни, и всякий раз мне кажется, что я не столько боюсь, сколько не могу представить, чтобы однажды, много лет назад, мама назвала мне точный адрес малого зала минской филармонии.

Скетчи про Минск. Музыкальная библиотека.

Играл Скотт Уокер. "Седьмая печать". Стали обсуждать Бергмана. Я сказал англичанину, сидевшему напротив, что как раз на днях купил четвертый альбом. Он ответил, что года два или три назад брал свою копию в местной библиотеке на севере Англии. "То есть как в библиотеке?" спросил я, представляя тесные, пыльные ряды книг, заставленные "Анной Карениной" и "Братьями Карамазова". Мне было лет пятнадцать, и я не мог понять, что это за черная магия. "В музыкальной библиотеке. У вас их нет?" Я попытался вспомнить Минск, но он, черт возьми, был так далеко. "В общем, это обычная библиотека, только вместо книг на полках лежат пластинки и диски. Я часто беру домой и переписываю". В этот момент я ощутил запах нафталина и представил пыльную даму, которая сидит за огромным школьным столом и вписывает четвертый альбом Скотта Уокера в мою старую картонную карточку. Одним словом, этот мир показался мне вымышленным. 

А вообще это было другое время, и музыку все еще можно было потрогать. Не потрогав ее, не подержав в руках, ты не мог ее услышать. Сегодня это кажется безумием, но в свои пятнадцать лет я проводил долгие часы в доме на Мелроуз Авеню за переписыванием третьего альбома XTC и берлинской трилогии Дэвида Боуи с пластинки на кассету. Так что идея музыкальной библиотеки представлялась мне раем на земле.

О том, что на Партизанском проспекте в Минске есть музыкальная библиотека, я узнал гораздо позже - в тот момент, когда никто на свете больше не покупал музыку. Невзрачное место в грязно-бежевых тонах, неприветливое, придавленное огромным многоэтажным зданием, стандартным до слез. Страшные советские окна, аппликации в виде нот. И бесконечный Партизанский проспект, пролетающий мимо. Кажется, это последнее место в Минске, которое заслуживало иметь музыкальную библиотеку. Я видел это здание много раз и не мог представить, что могло скрываться за этими окнами. Какой Скотт Уокер и какой Дэвид Боуи. Я знал лишь одно: однажды я зайду сюда, в это самое таинственное и самое невероятное место в Минске.

Есть что-то безумно трогательное в том, чтобы заходить в места, в которые больше никто не ходит. Это неподкупное чувство удивления, недоверия, радости в глазах той, что ходит сюда на работу вот уже тридцать лет. Эти глаза я видел в историческом музее Бреста, в краеведческом музее Новогрудка и бог знает где еще. Эти глаза я видел и в музыкальной библиотеке в Минске, когда решил наконец зайти внутрь. Там действительно никого не было. Я был один в этом едва существовавшем здании, где тосковала советская пустота, на полках стояли старые нотные книги, а из музыки были одни лишь магнитные ленты в выдвижных ящиках из романа Кафки. ВИА "Падающие камни" и т.д. Странным образом, я добрался до второй половины алфавита, достал "Метель" Свиридова и тут же ее прослушал. Я до сих пор на знаю, почему выбрал именно ее. На улице было лето, и я никогда не любил Свиридова...  

Библиотеки закрываются, и тем более музыкальные (недавно знакомый из Гейтсхеда написал мне о том, что они с друзьями пытаются спасти одну из последних местных библиотек). Однако он по-прежнему стоит там, этот вымышленный мир, под напором восьми этажей, на Партизанском проспекте. И всякий раз, когда я проезжаю мимо, я должен посмотреть на него. Мне хочется увидеть, что там горит свет. Что там есть люди. Что оттуда выходит девочка в черном берете, со скрипкой или стопкой нот наперевес. И мне все равно, что ничего этого я не вижу. Лишь бы эта музыкальная библиотека стояла там вечно - пока проклятое многоэтажное здание не раздавит ее окончательно, и аппликации в виде нот не опадут на землю.

Скетчи про Минск. "Осенний салон".

Я не могу этого объяснить ни себе, ни кому-нибудь другому, но в любом городе, где я бываю, я должен сходить в музей современного искусства. Это сомнительно как минимум оттого, что я не люблю современное искусство. Оно раздражает меня. Хуже того, оно оставляет меня равнодушным. Всякий раз, покупая билет, я спрашиваю себя, зачем это делаю. Зачем смотрю на красный прямоугольник под названием "Синий квадрат № 472". Зачем подхожу к экрану телевизора, на котором мужчина в костюме клоуна отплясывает чечетку рядом с неподвижно лежащим телом. Зачем сижу полчаса в дублинской галерее и наблюдаю за тем, как ваза в фруктами постепенно окрашивается в белый цвет. Я не знаю. Это какая-то мания. И всякий раз я делаю это вновь.  

В Минске это происходит раз в год, когда начинается "Осенний салон". Я люблю эту выставку. Мне нравится, что помимо Манхэттенского фестиваля, а также кинофестиваля в ноябре (на который в этом году стоило сходить хотя бы ради польского фильма Corpus Christi), есть кое-что еще, что создает ощущение цикличности города. Так, я знаю, что это обязательно случится: в один из первых дней октября я куплю билеты на выставку современного искусства, и начнется полуслепое блуждание между картин и скульптур, среди которых пять заденут что-то внутри. Пять из пятисот. Один процент. Я привык думать, что это неплохо. 

Мне нравится "Осенний салон". Мне нравится вчитываться в имена художников, что выставляют здесь свои работы. Нравится видеть цены, в которых нет ни слова правды. Я люблю видеть реакцию людей, которым нравится то, что вызывает у меня улыбку, и которые смеются над тем, что нравится мне. Люблю то, что через какое-то время (и обычно на втором этаже) я перестаю понимать, что хорошо, а что плохо, и готов вписать в этот листок бумаги, что раздают у входа, любой абсурд. Но не делаю этого, и в конце концов все проясняется, и я определяюсь с выбором. Тот пейзаж, классический, и чем-то похожий на Тоскану в конце августа. Скульптура огромного серебряного яйца с трещиной посередине и абстрактным названием типа "В конце марта на восходе солнца". Картина с зашифрованным смыслом, подсмотренным у Рене Магритта. Огромная корова, которая стоит в центре яркого зеленого сада. И все-таки нужно выбрать три... Я люблю этот процесс выбора, который неизменно заставляет обойти выставку во второй или даже в третий раз.   

Я никогда не слежу за тем, что происходит дальше. Я не знаю, кто побеждает, и на каком месте оказывается мой фаворит. Откровенно говоря, мне все равно. За долгие годы походов в музеи современного искусства я понял, что главное не это. Что главного здесь вообще нет и не может быть. Все это живо только в тот момент, когда мы проходим мимо этих безумных инсталляций, а потом все это умирает на страницах газет и интернет-сайтов, которые об этом пишут. Умирает даже в воспоминаниях. Весь смысл выставки в том, что за синим квадратом № 472 последует синий квадрат №473, и что через год мне захочется побывать тут снова и понять, насколько он лучше предыдущего, память о котом исчезнет вместе с листком бумаги, который я выброшу в прозрачную урну для голосования. Это бесконечный круг, бессмысленный, но необходимый. Тот, без которого не будет существовать ни нас, ни этого города.

Скетчи про Минск. Трамвай.

Трамвай - это самый художественный вид общественного транспорта. О нем хочется писать. Метро - обычно. Автобус - скучно. Троллейбус - пошло. Трамвай другой. В нем есть загадка. А иначе как объяснить то, что именно в трамвае снимались лучшие сцены советских фильмов?..  

Все детство мне казалось, что в трамвае ездят особые люди. Я был уверен, что если родители отправят меня в незнакомую часть города, ту, где ходят лишь трамваи, я окажусь внутри другого Минска. Зайдя в трамвай, я увижу людей в странной одежде и с безумными лицами. Людей, говорящих на непонятном языке. Они не будут лучше меня и не будут хуже. Просто они будут другими. И в те редкие моменты, когда это происходило, и я действительно ехал куда-нибудь на трамвае, я чувствовал себя иностранцем в собственном городе. Я до сих пор ощущаю благоговение, смешанное с легкой паникой, когда оказываюсь в трамвае. 

Этот удивительный механизм, с грохотом разрезающий улицу на две равные половины. Он как будто существует поверх города или вне его. И даже в тот момент, когда культовый красный трамвай был заменен на постсоветский бирюзовый, Минск в его окне по-прежнему казался таким же удивительным, каким кажется Москва Костику из "Покровских ворот". 

Однако трамвай - это не только кино. Это настоящая литература, с рифмой или без нее. И потому искры электричества вырывались в ночное небо в те томительные секунды, когда минский трамвай поворачивал с улицы Даумана на проспект Машерова. А мы ждали и надеялись, что искры будут гореть дольше и ярче обычного. И потом "Любовь во время холеры" в невыносимо жаркий июльский день. И эта пара, что поздним вечером пыталась играть Дэвида Боуи на расстроенной гитаре в конце пустого трамвая. 

Очень много лет назад я придумал рассказ, в котором человек живет в центре города, недалеко от трамвайных путей. Время от времени он слышит грохот и ощущает вибрацию, когда трамвай проносится рядом с его домом. Это происходит не каждый день, а лишь изредка, и вдруг этот человек начинает понимать, что его жизнь меняется в те моменты, когда происходят такие вибрации и грохот. Он начинает вспоминать, что это случилось, когда, например, он влюбился, или началась война. И вот однажды он просыпается ночью от страшного грохота трамвая...

Я боюсь, что однажды мне придет в голову концовка этого рассказа. Боюсь, что в этот момент какая-то важная загадка будет разгадана, и мой роман с минским трамваем закончится навсегда.

Скетчи про Минск. Кинотеатры.

Я ни разу не был в минском кинотеатре "Современник", но помню, что когда в детстве мы гуляли в районе улицы Харьковской, он доживал свои последние дни. Сначала осыпался кирпич, затем тускнели стекла, потом стали пропадать буквы. Я не был в тех местах несколько лет, но мне страшно представить, в какую груду пыли и щебня все это превратилось. Какой супермаркет там строится, и какие дети гуляют там теперь. И не так важны фильмы, что показывал "Современник" сорок или пятьдесят лет назад. Просто все то, что не случилось со мной в том кинотеатре, - этого уже не случится никогда. 

Дело в том, что я люблю минские кинотеатры. Не те, что открываются теперь в торговых центрах и спортивных клубах, но все эти старые советские здания со старыми советскими названиями. "Ракета", "Октябрь", "Победа"... Всякий раз, когда я прохожу теперь мимо последнего, закрытого, кажется, уже миллион лет назад, я вспоминаю фойе с черно-белыми фотографиями, где я нервно ожидал Одиночество бегуна на длинные дистанции или тот старомодный порог, по которому я медленно сползал в ночной город после жуткого и давно забытого фильма Бесчестье.   

А еще "Москва", где был последний фильм Анджея Вайды, после которого час или два вообще не хотелось говорить. "Ракета", где после второй смены в университете нужно было отстоять длинную очередь, чтобы каждый понедельник смотреть по одному фильму Тарковского, начиная от Иванова детства и заканчивая Жертвоприношением. "Октябрь", куда в детстве мы ходили с сестрой, и после длительного сеанса в котором нам однажды позвонила мама, чтобы сказать ужасную новость... "Пионер" с его бесконечным Бергманом, где дама у входа объясняет нам, что фильм этот мы будем помнить весь год. А еще полусоветский "Дом кино", где помнится все, что было до, после и во время сеанса. И вообще я вдруг понимаю, что некоторые фильмы забываются, но я всегда помню кинотеатр.

Потому что поход в кинотеатр - это не только сам фильм. Это одинокий мужчина, который нервно курит короткую сигарету и просит тебя продать ему свой билет. Это две девочки, что пронесли на Хичкока две бутылки пива, и половину сеанса пытаются неслышно их открыть (у них, разумеется, ничего не получается). Это пожилая пара, которая пришла в кинотеатр "Ракета" на Огни большого города, и которая смеется и рыдает так, что ты влюбляешься не только в Чарли Чаплина, но и в них. Это, в конце концов, кофе, который ты пьешь после сеанса в кофейне за углом.

Все, что ты помнишь в многозальном кинотеатре на верхнем этаже торгового центра, - это сам фильм. И нет ни разговоров до, ни молчания после. Одна и та же девушка у любого зала, одни и те же кресла и один и тот же вход через огромные стеклянные двери. Так что порой из памяти стирается даже сам фильм.  

Возможно, старые кинотеатры Минска - это лучшее, что оставил после себя Советский Союз. Этих стен и этих старых букв на тусклом фоне мне не хватает даже за границей, где, конечно, есть свои кинотеатры "Победа" и "Салют", но где все же так много типовых дверей с бесконечными номерами залов (что, черт возьми, я помню про тот день в Лондоне, когда я пошел смотреть последний фильм Пола Томаса Андерсона?). Наверное, однажды я напишу книгу о том, как ходил в минские кинотеатры. Наверное, мне стоит написать ее хотя бы ради того, чтобы вспомнить того странного старика, который во время финальных титров Соляриса выбежал к экрану кинотеатра "Ракета" и начал рассказывать безумную историю из своего детства...

Скетчи про Минск. Хамство.

Я равнодушен к Сергею Довлатову, однако его определение хамства совершенно гениально: "Хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом - умноженные на безнаказанность". Особенно гениальным это определение кажется оттого, что Набокову так и не дался перевод этого слова на английский язык. Довлатов смог объяснить хамство после десяти лет жизни в иммиграции. Когда все вдруг стало на свои места (в Нью-Йорке все вообще имеет свойство становиться на свои места), и он так точно определил, что здесь, в Бруклине или на Манхэттене, тебя могут ограбить или застрелить, но никогда перед твоим носом не хлопнут дверью. 

Хамство - это особенное советское/постсоветское явление, и я больше нигде его не встречал. Я видел наглость и грубость, однако я не видел хамства.

Помню, что еще в детстве, когда мама приводила меня в Национальный художественный музей в Минске, я никак не мог понять поведения этой тучной и вечно недовольной дамы, что продавала билеты. В то время я, возможно, еще не знал этого слова, однако встречные интонации не оставляли места для воображения. Она никогда не смотрела тебе в глаза, она отвечала стиснув зубы, она недовольно вздыхала и морщилась, давая понять, что так она будет вести себя завтра и послезавтра, и вообще до тех пор, пока будет работать здесь. Пожалуй, самым удивительным для меня было то, что все это происходило в главном музее страны, где ты по наивности ожидал другого отношения.

Когда недавно я сказал одному человеку, что самое хамское отношение в Минске можно встретить в кассе Национального музея, он полностью со мной согласился. Он сказал, что даже пытался жаловаться, но вот в чем проблема: единственным оружием против хамства является хамство в ответ. Есть, конечно, еще острый комментарий, острая фраза, однако момент длится секунду, и здесь вступает в силу этот проклятый l'esprit d'escalier. 

Пару месяцев назад я был в Ботаническом саду. Приехал ровно за минуту до закрытия кассы, и дама с недовольным лицом сообщила мне, что уже поздно, и что рабочий день закончился, и "что вы все ходите". Когда я указал ей на ее же часы, на которых было '6:59', она закатила глаза и стала возмущаться, что приходить нужно заранее (и это при том, что перед ней было написано, что касса работает до 7). В этот момент мои нервы уже не выдержали, и, как учат психологи, я сказал ей все, что о ней думаю. Удивительным образом, она тут же приняла деньги и выдала билеты. А через пять секунд я уже слышал за своей спиной, как она хамит мужчине, который пытался попасть в сад к жене и детям. Вот эта абсолютная безнаказанность, вот о ней как раз и писал Довлатов.

Разумеется, ты недоволен. Ты раздражен, что был вынужден пойти на это. И пусть ты сделал все, чтобы не опуститься до уровня банальной грубости, твои слова вышли далеко за пределы обычного разговора с кассиром Ботанического сада. 

Все вокруг полнится, все обрастает хамством, и лучше всего замечаешь это в те дни, когда возвращаешься из долгого путешествия. Живешь как будто поверх всего этого кошмара, существуешь вне радиусов и диаметров провинциального города Минска. А затем приходишь в Национальный музей и видишь, что тучной дамы больше нет, а есть молодая женщина лет тридцати, которая, впрочем, тут же оказывается той самой тучной дамой из твоего детства.

Скетчи про Минск. Уличные музыканты.

В Минске всегда были уличные музыканты. Так, я помню длинноволосого молодого человека, что сидел на скамейке недалеко от университета и играл "Exit Music (For a Film)". Играл с таким искренним надрывом, что хотелось переслушать тот проклятый альбом и наконец его полюбить. Еще я помню мужчину с растрепанными седыми волосами, который стоял на ступеньках подземного перехода и играл ветреные дилановские мелодии на своих десяти губных гармошках (однажды я купил у него одну из них). Я часто думаю о том, где теперь эти двое, и смогли бы они найти себя на улицах другого Минска. Мне кажется, нет.

Потому что Минск и правда другой. Том Вулф назвал 70-е годы прошлого века я-десятилетием, но если это так, то 70-е годы наступили здесь только теперь. И вот на каждом углу стоит человек со скрипкой, саксофоном или гитарой. Я никогда не видел в Минске такого количества уличных музыкантов. Порой это здорово, порой они оживляют город в самых неожиданных местах, но порой создается ощущение, что любой человек, который идет перед тобой, может в один момент сбросить с себя пальто и начать играть на флейте. Так часто я ощущаю себя персонажем рассказа Уилла Селфа, где каждый человек в городе почему-то решает, что может написать роман.

При этом рядом происходит одна и та же комедия: перед музыкантом стоит человек и в безумном пьяном угаре танцует что-то необъяснимое. Это троллинг. Это плата за я-десятилетие. 

Так что я снова запомню двух из них. Безумного человека в спортивных штанах, со свистком, который уже целую вечность стоит рядом с выходом из метро и свистит бесконечную трель. (Правда, недавно он потерял свисток и теперь отбивает свой дьявольский ритм на бубне.) И еще я запомню того мужчину, что стоит в подземном переходе на улице Богдановича и играет на аккордеоне одну и ту же мелодию из дурацкого французского фильма. Эта мелодия никогда не меняется и, заканчивая очередной раунд, он начинает все сначала. Что за причина скрывается за потребностью стоять там изо дня в день и играть все это? 

Мне кажется, эти двое из другого десятилетия, они играют без какой бы то ни было причины, и потому вот их я и запомню. 

Скетчи про Минск. Исчезновения.

Ох, какую скуку они нагоняют, все эти люди, что смотрят на город хищным взглядом подростка. Закрылся бар? Ничего, говорят они, откроется новый. Разорилась картинная галерея? Появится другая. Снесли скамейку? Поставят еще. Осмоловка? Черт с ней. В такие моменты я почему-то вспоминаю слова, то ли прочитанные, то ли услышанные много лет назад: нет ничего тоскливее новости о том, что девушка, которую ты знал однажды, вышла замуж. Ты мог любить ее, а мог быть к ней равнодушен. Не в этом дело. Просто ты упустил возможность.

Я вспомнил об этом неделю назад, когда мы пришли в один из любимых ресторанов Минска, Bread & Vine, и в полутемном зале не увидели ни одного человека. Все столики были пусты, на полках, некогда широких, стояли редкие бутылки Шардоне, а где-то в углу прятались официанты, смущенные нашим приходом. Это страшное чувство, потому что распад происходит на глазах. Вино выдыхается, чиабатта черствеет, по стенам сползает плесень. 

Сейчас все это напоминает последние дни семейства Буэндиа из книги Маркеса, а пару лет назад, когда место еще только открылось на улице Карла Маркса, под землей, напротив бара Sweet & Sour, сюда хотелось приходить каждый вечер и открывать розовую бутылку Masserei и пробовать сыр с пепельной плесенью. В этой идее правда что-то было - брать с полки вино, просить нарезать хлеб и часами говорить обо всем на свете. Там не было музыки и, несмотря на безыдейность интерьера, там хотелось быть. И никому не говорить, что это место существует.

Но теперь его нет, и это новый виток вечной трагедии жизни в городе. Об этом ничего не знают люди, что блуждают голодными привидениями из одной кофейни в другую, а потом жалуются на бездушность города. Не ощущая, что в городе уже есть часть их. Или это такая удивительная способность: дотронуться и не оставить после себя отпечатков пальцев?.. 

Есть сомнительная картинная галерея, которой больше нет, но где я смотрел документальный фильм про Дягилева. Есть скамейка, которую вырвали с корнем, но куда однажды я поставил картину-сцену из фильма "Зеркало", которую купил за несколько часов до этого. Есть, в конце концов, эта парикмахерская, на которой сегодня висит желтая табличка "аренда", и где меня стригли так хорошо. Или так плохо. Или не стригли вовсе.

Скетчи про Минск. Брежнев.

Я научился продавать Минск. Оказалось, это не так сложно. 

Пару лет назад, в Страсбурге, когда разговор заходил о Минске, я не говорил о гостеприимстве и зеленых деревьях. Я говорил о семидесятых годах прошлого века, чей запах не вывести торговыми центрами, французскими ресторанами или перекисью водорода. Такой Минск все еще продается, и музыкант Грегори сказал, что все это крайне интересно, и он обязательно приедет. Ему страшно хотелось пройтись по советским семидесятым. Что ж, понять Грегори не так сложно, как того парня из Калифорнии, который сказал мне, что хочет посмотреть на живого диктатора. 

Жаль, что никто не пытается продать его мне. Ни жители этого города, которым он достался в кредит, и которые вынуждены отдавать долг всю свою жизнь. Ни туристы, которые могли бы толпами сновать перед музеем истории или картинной галереей, но которых всего трое, и они сидят на втором этаже красного туристического автобуса. Глядя на этот автобус, я всегда оборачиваюсь и пытаюсь представить, что испытывают эти трое. Что видят и о чем думают. И верят ли, что вечером по телевизору не будет выступать Леонид Брежнев.

Так что я вынужден продавать его самому себе, и временами у меня получается. Я почти готов купить его, забрать за полцены, и это даже не ностальгия. Это контраст. Это чувство, которое возникает во время путешествия. Чувство, что никто не может испытать этого безудержного счастья нового города, которое могу испытать я. Так, в одной из лучших кофеен Кельна сидел бельгиец, приехавший сюда прошлым вечером. Он сидел за столом из швейной машинки, пил капучино и все время печатал на своем компьютере. Рядом с ним стоял его складной велосипед, и глядя на солнце, которое пробивалось в окна после утреннего дождя, я подумал, что черт возьми, для тебя ведь это восточная Бельгия. 

А для меня это западная Германия. 

Скетчи про Минск. Интерес к жизни.

Если я за что-то и люблю китайских туристов, то лишь за то, что им нет до тебя никакого дела. Им наплевать. Их взгляд не улавливает твоих черт и даже твоих очертаний. Тебя не существует. Ты - пыль, фон, скучное привидение. Даже если ты будешь ехать в узком поезде лондонского метро, а напротив будет сидеть одинокий китайский студент без телефона в руке, то он все равно не увидит тебя. А если увидит, то лишь на мгновение, и ты об этом все равно не узнаешь. 

В Минске о таком можно только мечтать. В Минске - и это особенно заметно после долгого путешествия - люди любят смотреть друг на друга. Тот факт, что это невежливо или попросту глупо, никому не приходит в голову. И если косые взгляды в Kindle еще можно понять (или хотя бы простить), то это пристальное подсматривание вызывает раздражение. Хуже того - тоску. 

Когда кто-то однажды сказал мне, что прическа молодого человека напротив выглядит нелепо, я только улыбнулся. И предположил, что прически молодых людей не должны входить в круг проблем тех, кто сидит напротив. И потом - не как ли угодно. На что человек вполне решительно возразил мне, что одно дело носить какую угодно прическу в Нью-Йорке или Париже, и совсем другое - носить какую угодно прическу в Минске. Это опасное допущение, и я не готов его принять.

Разумеется, этот взгляд существует всюду, и не только в мире постсоветской неудовлетворенности (хотя в Киеве его мало, а в Петербурге - еще меньше), но все-таки... Что есть в этом взгляде? Апатия? Любопытство? Скука? Мания комплексов и внутренней несвободы? Желание сравнить, подсмотреть, осудить? Трудно сказать. Но я точно знаю, чего там нет: интереса к жизни. А иначе как объяснить то, что здесь так редко смотрят в глаза, когда разговаривают? 

Скетчи про Минск. Кофе.

Кофе - запретный напиток моего детства. Его пили за смутными разговорами и закрытыми дверями. Его пили черным, антрацитово-черным, и при этом курили до хрипоты в горле. Его пили из маленьких чашек, на пять быстрых глотков. Он имел горький запах и горький цвет, и его никогда не разбавляли молоком. Он обжигал стенки чашки сухими черными разводами, и я пробовал его один только раз. Я сделал глоток, когда никого не было в комнате, и потом еще долго плевал в раковину и пил холодную воду. Мне было двенадцать лет, и я боялся, что никогда не дорасту до него. Как не смогу дорасти до "Андрея Рублева", джаза и вкуса зеленых оливок.

Но потом все поменялось. Я полюбил джаз. Я полюбил Тарковского. Я даже полюбил вкус оливок и маслин. И однажды в Лиссабоне, в случайной кофейне под названием Copenhagen Coffee Lab, я полюбил вкус кофе. В кофейне, пропитанной белым цветом и молодыми людьми в вязаных шапках, играла музыка, которой поддается одно только прилагательное английского языка. "Fey". Это слово невозможно перевести на русский, оно застряло где-то между 'приторным', 'чудовищно радостным' и 'манерным'. 

И все-таки я решил не выделяться. На мне не было вязаной шапки (в Лиссабоне было +18), но я достал компьютер и заказал флэт уайт.

Внезапно солнце пробилось в белое окно кофейни, и все стало на свои места. Я вдруг понял вкус кофе. Понял, что итальянский способ пить эспрессо после обеда, который я практиковал до этого, причинял мне скорее раздражение. Равно как и двойной эспрессо, который я пил все остальное время. Но вот на те полчаса, что я провел в Copenhagen Coffee Lab, мне начало казаться, что флэт уайт - это лучшее изобретение австралийцев после ультразвука и музыки Go-Betweens. 

В Минске моя любовь к кофе продолжилась. Я все еще привык считать латте профанацией, а раф - порнографией, но в остальном это была революция в моем восприятии мира. Я стал отличать вкус, запах, даже цвет. Я стал ходить в разные кофейни города, пока они не начали вызывать у меня приступы панических атак из-за одинаково склоненных девочек с интернетом, одинакового дизайна и одинаковых виниловых пластинок. 

И все-таки я выбрал для себя три кофейни, где готовят мой любимый кофе. Наверное, их гораздо больше, но пришлось выбрать три. Город только и может быть особенным, если в нем есть особенные места. 

Это "Свердлова 26", потому что мне нравятся тусклые тона, потому что кофейня напоминает мне любимое кафе Брайтона (к сожалению, уже закрытое), и потому что здесь готовят самый прекрасный ирландский кофе в моей жизни. Меня раздражают их извечные треугольные флаги, но черт с ними. Это книжный магазин "Сон Гоголя", потому что здесь хорошие книги, которые кажутся еще лучше, если читать их внутри магазина, потому что здесь только три столика, и потому что здесь самая щедрая чашка для капучино. И это Sorso di Espresso, потому что это любимая улица, потому что здесь любимая терраса, и потому что здесь только любимые воспоминания. И любимый кофе в Минске.

В конце концов, я не знаю, дорос ли до кофе после всех этих закрытых дверей, куда в детстве я не мог даже постучать. Но мне кажется, что это так, а иначе как объяснить мои сложные взаимоотношения с этим напитком? Кофе помогает мне писать. Он вызывает у меня желание говорить. Он не дает мне проснуться, но может не дать мне уснуть. Он приглушает воспоминания, но создает новые. Он заставляет меня скучать по нему даже в те моменты, когда у меня нет ни малейшего желания его пить. 

Скетчи про Минск. Свободный джаз.

Орнетт Коулман. Однажды я слышу его в Минске, под землей, когда ухожу в город. Chappaqua Suite. Это совершенно удивительно, и на секунду я задерживаюсь в холодном переходе, который ненавижу. Мужчина в рваном пальто (наверное, мне стоит подойти и сказать, что сейчас конец июля) играет рваные звуки на альт-саксофоне. Я слышу свободный джаз Коулмана, а недовольные люди нервно стреляют глазами. Саксофонист пьян, думают они. Минск не терпит безумных людей. И все же этот уличный музыкант - лучшее из того, что я слышал за последний год, и я стою около минуты, прежде чем убежать наверх.

Захожу в любимый книжный, и вижу даму средних лет с растрепанной челкой. Она что-то объясняет милой девушке, которая здесь работает. Девушка вежливо кивает, но больше всего на свете ей хочется остаться одной и никогда уже не слышать ни одного слова про Федора Шаляпина и картины Кустодиева. Я успеваю обойти магазин дважды, прежде чем дама решает уйти. Но все же она оборачивается у двери, чтобы сказать: 

"Пастернак в гробу перевернулся, вы не слышали?"

Девушка бледнеет, затем растерянно качает головой.

"Но это не точно", добавляет дама. 

"Ах, не точно?" спрашивает девушка, чтобы не молчать.

И дама наконец выходит из книжного. До следующего раза или, возможно, навсегда.

Я еще раз обхожу магазин и даже успеваю прочесть несколько страниц литературного журнала (воспоминания Эльке Хайденрайх - это прекрасно), но теперь тут все как всегда. Без дамы с растрепанной челкой все книги встали на свои места, а для книг нет ничего опаснее этого. 

Старик останавливает меня на улице и просит позвонить. Он говорит неуверенно; так говорят, когда ожидают отказа. Я никогда не говорю да, но в этот раз отчего-то протягиваю ему телефон. Старик начинает судорожно набирать номера. Один, второй, третий. Дрожащей рукой он вытягивает номера из головы, из памяти, из воображения. Подносит трубку, но никто не отвечает. Снова и снова. Да и кто может ответить на все эти номера, в которых разное количество цифр и которых не существует вовсе? 

Когда через минуту или две он возвращает телефон и медленно уходит за угол дома, я пытаюсь понять, что произошло. Я не знаю. Но что бы это ни было, это безумно грустно. 

Уже темнеет, когда я прохожу мимо горящих окон парикмахерской. Я знаком с владельцем - слишком добрым и слишком неуклюжим, чтобы спасти это место от скорого закрытия. Он заглядывает в глаза и говорит заикаясь, и всегда рассказывает, как идут дела. Дела идут плохо, и бело-красно-синяя вывеска перестала вращаться еще месяц назад (он как-то рассказывал мне, что красный цвет - это кровь, белый цвет - полотенце, а синий - безжизненное дополнение для американского флага). Мне очень жаль, но я буду ходить сюда до самого закрытия.

Но только теперь я не собираюсь стричься. Я заглядываю в окно и вижу, как он танцует перед телевизором. Клиентов нет, парикмахеры ушли домой, и он один в закрытом зале. Танцует под неслышную музыку, не то веселую, не то бесконечно грустную.

Когда я вновь оказываюсь в холодном подземном переходе, альт-саксофон еще играет. Людей почти нет, но теперь хочется уйти и мне. К наступлению ночи саксофонист в рваном пальто разыгрался, и я больше не узнаю Орнетта Коулмана. Не узнаю свободный джаз. Я узнаю обычную мелодию, сыгранную правильно, скучную до слез, и он больше не интересует меня. 

Я выхожу наверх. Город засыпает. Город так боится показаться безумным.