Nina Nastasia is back

During the first decade of this century, Nina Nastasia created truly exceptional music. The six albums that she released over that period contained songs of stark simplicity and beauty that always felt a little disturbing. And then, after the release of the difficult Outlaster, she disappeared. Now and again, I would look for any Nina Nastasia related news, but there would be nothing. No news. And now, following a decade of mental abuse and personal trauma, she is back with a new album. Could be the best thing to happen in 2022. 

Три книги. Алексиевич, Филипенко, Бахаревич.

Для первой статьи из новой серии публикаций я выбрал три книги современных беларуских* писателей. Светлана Алексиевич, Саша Филипенко и Ольгерд Бахаревич. Книги и авторов я выбирал наощупь, интуитивно. И теперь, по прошествии месяца чтения, ни о чем не жалею.

*Беларуская, беларуское, беларуский. Вот уже два года я не могу написать это слово как-то иначе. Не могу добавить второе "с", не могу написать это предательское "о". На телефоне я бешусь на автокорректировку и проклинаю клавиатуру. Я исправляю все это назад - снова и снова, так, чтобы не было этой ошибки ни в моей памяти, ни на кончиках пальцев. 

Светлана Алексиевич. "Время секонд хэнд" (2013).

Я вырос в доме, где каждый день с полок на меня смотрели книги Алексиевич. Думаю, есть в этом факте какой-то зловещий символизм. И все же я никогда не читал этих книг. Мама читала и перечитывала, а я нет. "Чернобыльская молитва", "У войны не женское лицо" - мрачные названия, мрачные обложки. Алексиевич все время присутствовала в моей жизни, равно как и в жизни каждого беларуса, но скорее на краю сознания, на периферии. Даже после громкого (относительно, конечно; громкого для 2013 года в Беларуси) выхода ее последнего романа и получения Нобелевской премии (было приятно наблюдать за истерикой по обеим сторонам границы; все-таки Андрей Битов вывел однажды правильную формулу: "Завидуешь - хвали"), я не бросился ни в книжный, ни в библиотеку, ни в гости к маме - туда, где по-прежнему стояли на полках ее первые книги.

Как-то всегда было не до этого. Нужно было отыскать новый роман Уилла Селфа. Изучить пьесы Театра Абсурда. Перечитать всего Маркеса. Даже, черт возьми, посвятить несколько месяцев неизвестным романам неизвестных друзей. Но вот я добрался-таки до последней книги Светланы Алексиевич - в апреле 2022 года, в Варшаве.

Когда читаешь Алексиевич, трудно оторваться и не стать соучастником. Документальная литература - это диалог не только между автором и собеседником, это еще и диалог с тобой. С читателем. Причем не так уж важно, жил ты в то время или нет ("Время секонд хэнд" описывает уходящую советскую эпоху и то, что пришло на смену), помнишь ли расстрел Белого дома. Я помню, хоть и смутно, как мы сидели на полу в общежитии, и по телевизору показывали одно и то же обгоревшее окно, обстрелянное из танка. Окно это показывали утром и вечером, с одним и тем же черным свечением. А еще по утрам показывали арестованных людей, и отец сидел рядом и приговаривал: "Даже женщины..." Вечером, когда по телевизору показывали те же кадры, отец повторял свою фразу: "Даже женщины...". Вечное возвращение. Я помню - однако дело не в этом. Документальная литература - это всегда про сегодня, и потому она бьет так болезненно и так неотразимо. Когда одна из героинь книги описывает революцию тех дней, массовый выход на улицу и крепнувшую надежду, она говорит о страхе перед возможной неудачей и создает убийственную метафору: "И кем бы мы были, если бы проиграли? Мы были бы как бабочки в цементе". 

Вот оно, пережитое в девяностые, записанное в нулевые, опубликованное в 2013-м: мы - бабочки в цементе. Сегодня, в 2022 году - в Минске, в Варшаве. 

Язык Алексиевич живой, он затягивает и не дает расслабиться. Она пишет прямо, не пытаясь понравиться - так, как услышала. Ее личных слов почти нет, однако в какой-то момент перестаешь понимать, где в этих рассказах личное, а где нет. Где то, что могла бы рассказать, например, моя бабушка. Какими бы странными и жуткими ни казались эти истории, они вовсе не кажутся невероятными. Ты слышал обрывки слов, видел бегающие тени, улавливал интонации. Все это есть в тебе, с самого детства - с того момента, как ты произнес первое слово. Или, например, все началось в тот день, когда мама принесла в дом эти советские романы Алексиевич, что стояли на наших полках и смотрели на меня. А я отворачивался, я не хотел смотреть. 

И еще. В книге много неутешительных выводов ("Наш народ жалостлив, сентиментален... но не добр"), много жутких образов, которые останутся со мной навсегда. Алексиевич вскрывает волдыри, раздирает раны, но она не угнетает. Эта проза шокирует сознание, но не подавляет волю. Какой-то оптимизм вопреки - такая обычная вещь для нас. Для тех, кто уехал, и тех, кто остался. 

Саша Филипенко. "Красный крест" (2017).

Если бы книга Саши Филипенко была изображением - она была бы очень плоским изображением. Без объема. И дело даже не в том, что книга короткая (я люблю короткие романы; кто знает... быть может, "Пнин" и "Истинная жизнь Себастьяна Найта" - это лучшие книги Набокова?..), а в том, что у Саши Филипенко не срабатывает правило литературы номер один. Не нужно описывать - показывай. 

Пожалуй, на этом я мог бы остановиться в своей критике этой книги. "Красный крест" - плохой роман. И если проза "Красного креста" типична для автора, то он совершенно не умеет показывать. Что довольно любопытно, учитывая, что недавно я посмотрел интервью с Филипенко, и он опровергал эти мои печальные рассуждения. Он сказал, например, что перед написанием своих книг посещает все города, участвующие в сюжете. Это прекрасно - однако если заменить его Екатеринбург на любой другой город мира - ничего не изменится. Его Париж без цвета и запаха. Италия - просто слово. И даже в Минске не за что ухватиться.

Я не скажу, что это плохо написано - нет, написано вполне прилично (хоть и сухо), но как же это невыносимо безжизненно и одномерно. Сюжет не безнадежный. Главный герой, футбольный судья (я ничего не имею против того, что главный герой - футбольный судья, но черт возьми, почему он футбольный судья, зачем, и в чем это выражается?), въезжает в новую квартиру в Минске и встречает соседку, пожилую даму, страдающую провалами в памяти. Женщина прожила огромную и сложную жизнь - прошла через эмиграцию, работу на советское правительство (в ее обязанности входила переписка с международным Красным Крестом, который был глубоко безразличен этому советскому правительству), пытки, лагеря. Однако у сюжета нет жизни, он не наполняется воздухом, и чахнет на страницах. Жизнь футбольного судьи еще более схематична, и однажды утопает в сюжетных клише. Есть много общих мест и банальных рассуждений автора (к разговору о банальности: Филипенко приводит в романе полный текст "Imagine" Леннона). Есть много архивных сводок и документов (много - слишком много для такой короткой книги). Наверное, в качестве простейшего ликбеза это можно принять, но не более того.  

Все тот же Набоков сказал однажды, что писатель может писать обо всем, о чем вздумает. Если он интересен, если восприятие им мира представляет интерес, то читатель в любом случае получит удовольствие от прочтения. Так вот: боюсь, мне просто неинтересно смотреть на мир глазами Саши Филипенко. Мир этот кажется мне поверхностным. Хуже того - скучным.

Ольгерд Бахаревич. "Собаки Европы" (2017).  

Недавно, в Варшаве, я встречался с одним молодым человеком - студентом, который учится в Польше на психолога. Одним из тех замечательных молодых людей, с которыми можно поговорить как о Baby Art (о котором я не знаю ничего), так и о венских акционистах (о которых я знаю довольно много). В какой-то момент разговора он сказал мне такую вещь. Сегодня нет смысла говорить, что фильм великий. Что картина - шедевр. Что книга выдающаяся. Это значит всего лишь то, сказал мне мой собеседник в безымянном кафе в старом городе, что тебе понравился этот фильм. Вот и все. Понравилась картина. Понравилась книга. 

И он прав. Это действительно так. И все же любая критика должна быть объективной - или нет, не так: любая критика должна делать вид, что она объективна. Иначе в ней нет никакого смысла. Мне неинтересно читать отзывы и рецензии, где автор говорит о том, что ему нравится. Понятно, что все это взгляд, мнение, дело вкуса - однако необходимо создавать и поддерживать иллюзию. Так что скажу это, сквозь нервную усмешку и закатывание глаз: "Собаки Европы" - роман выдающийся. Сказал бы "великий", но во рту все пересохло от бессонного чтения девятисот страниц.

Есть такие книги, которые хочется перечитать еще во время первого прочтения. "Собаки Европы" из таких романов, глубоких как эмоционально, так и сюжетно. Персонажи настоящие, объемные, живые - даже те из них, которых не существует вовсе. Минск Бахаревича, по которому катается на велосипеде герой из первой части, это мой Минск. Он дышит мокрым асфальтом и сумерками окраин. Город, который, оказывается, я так сильно люблю. В сцене допроса, с которой начинается роман, ощущается не только взгляд "государева мужа", но даже запах канцелярского стола. Бахаревич пишет азартно, с наслаждением.

Сказать, что "Собаки Европы" - масштабный роман, это не сказать ничего. Шесть историй, сплетенных и переплетенных в одну, при помощи всевозможных аллюзий и сюжетных линий. Каждую часть можно воспринимать как отдельное произведение, однако сущность замысла Бахаревича, его "gamble on posterity", как это описал однажды Мартин Эмис, именно в едином романе. О Беларуси, о времени, о силе искусства. Здесь есть выдуманный Бахаревичем язык Balbuta, c настоящим словарем (мое любимое слово - tajnoje, что означает "красивый") и расписанной грамматикой. Здесь есть постоянная игра с твоим знанием литературы (отсылки к Джойсу, к Умберто Эко, к Агате Кристи) и с твоим воображением. Здесь, в четвертой книге, появляется и сам Ольгерд Бахаревич, на книжной полке и на выходе из станции метро. "Нудный" Бахаревич, как пишет он сам. Это не так - даже посреди бесконечных странствий бабушки из третьей книги мне никогда не было скучно.

Про эту третью книгу стоит написать отдельно - думаю, самому Бахаревичу она кажется главной, о чем можно судить как по длине, так и по центральному расположению в романе. Эта книга про попытку создать альтернативную Беларусь за границей, Кривию, по сути секту на острове на Севере Европы (если я не запутался в географии). Чтобы реализовать замысел, из той, старой, богом проклятой Беларуси, вывозят сказочную старуху, способную лечить людей. В какой-то момент Бахаревич прерывает роман и рассуждает об этой странной, болезненной идее - создать Беларусь вне Беларуси. По сути он пишет эссе, с сарказмом, с оголенным нервом, о потерянной Беларуси и о фанатичной слепоте.

Почему Собаки? Я не думаю, что можно ответить на этот вопрос, не попав в какую-нибудь умную ловушку, заботливо приготовленную автором романа. И все же я думаю, что в последней книге, в этой горькой оде искусству (этой похотливой "арс лонге" - Бахаревич действительно искусно обращается с языком, как русским, так и беларуским - "Собак Европы" он написал дважды, на обоих языках), есть ответ на этот вопрос. По крайней мере, я нашел его для себя - в дыхании собак, которое слышится за окном последнего книжного магазина Вильнюса. 

В книге много печальных предсказаний о судьбе Беларуси - и все же мне нравится, что Бахаревич разбивает растущее напряжение об иронию одного из персонажей. "Империя обоев" вызвала у меня взрыв дурацкого, неоправданного смеха.

Хотя, возможно, мое восхищение романом обязано одному лишь короткому абзацу из первой части. В нем Бахаревич рассуждает о том, что стало с беларуским мороженым, и называет лучшее из того, что осталось. "Каштан". Разумеется, это "Каштан". После этого окончательно и бесповоротно - я был на его стороне.

P.S. Да, и любимая цитата - одна из многих: "Подсолнухи, Свифт и русофобия - вот, что спасет нас в угасающем мире". 

Album of the Month: SKINTY FIA by Fontaines D.C.

One look at the name of the album, its cover and the song titles made me realise that Fontaines D.C. have not failed. Skinty Fia is Irish for 'the damnation of the deer', and I do not believe that you can come up with a better album title than that. The cover is beautiful, sinister, intense. And do not get me started on those song titles... "Bloomsday" and "Nabokov" (both side closers). "In ár gCroíthe go deo" and "Skinty Fia". Even "I Love You" looked promising. After all, it is one thing if you are Bryan Adams and record a song called "I Love You" - and it is something else entirely if you do so being a post-punk band from Dublin.

There is literacy, there is taste and there is style in everything that Fontaines D.C. do. In a way, they almost overdo it in terms of style and taste, and you sometimes have to wonder if they would not benefit from fucking it all up a little. An odd complaint to make, granted, and I love them regardless - but the accordion in "The Couple Across The Way" almost sounds subversive.

As ever, the songs are well-written, clever, full of personality. I once read an interview with John Leckie, the man who produced a number of classic albums, and he stressed the importance of sequencing. The Stone Roses, he claimed, was ideal in its construction - start and end as did with two monumental epics. Skinty Fia is perfect in that sense. "In ár gCroíthe go deo" (Irish for 'in our hearts forever') builds up beautifully with that sparse arrangement and haunting chant and erupts in an impassioned, slow-burning, mesmerising manner. And then, at the very end, there is "Nabokov", an irresistible shoegaze groove whose five-minute running time seems barely enough. 

What comes in between those two epics cannot hope to reach such lofty heights, of course, but the powerful single "Jackie Down The Line" is absurdly infectious, the accordion-driven "The Couple Across The Way" is a welcome surprise, the title song is a cold-blooded thriller, and "I Love You" is, indeed, as good as I imagined. I know these guys get criticised for the lack of warmth and emotion - but I have never felt that way, and I do find "I Love You" a moving, desperate ode.

Skinty Fia makes it three excellent albums by Fontaines D.C. - not bad for a band of four Irish lads who could have easily caved in under pressure. They have not, they are still going strong, exploring their sound and trying to be as adventurous as the style and taste would allow. Skinty Fia is my album of the month, easily, but as for my uncalled-for suggestion for the future... well, I suggest throwing that ugly, twisted, wrong chord into the mix. On occasion. Once in a while.

April round-up:

Fontaines D.C. - Skinty Fia ****

Spiritualized - Everything Was Beautiful ****

Daniel Rossen - You Belong There ***1/2

Wet Leg - Wet Leg ***

PUP - The Unraveling Of Puptheband ***

Дневник польской культуры. Кшиштоф Комеда.

Вначале будет Колтрейн. Мингус и Майлз. Орнетт Коулман. Билл Эванс, Арт Блэйки, Телониус Монк. Но вот американский джаз перестает умещаться в твое мироощущение, и ты начинаешь вглядываться за океан. Как раз в этот момент тебя настигает Astigmatic. И польский социализм 60-х внезапно обретает новые цвета.

Сегодня день рождения Кшиштофа Комеды. Astigmatic я впервые услышал три года назад, и все дурацкие иерархии, так искусно выстроенные в моей голове, рухнули в один момент. И сегодня - если бы мне нужно было назвать десять лучших джазовых альбомов всех времен, Astigmatic был бы там, на самой вершине, рядом с The Black Saint and the Sinner Lady, Ascenseur pour l'échafaud и Sun Ship. В своем воображении, в своем профессионализме (Збигнев Намысловский и Томаш Станько были частью квинтета Комеды), в своем безумном наслоении настроений и мелодий, Astigmatic остается вне времени. Я слушаю его сегодня, в эту самую секунду, и он поражает меня точно так же, как в первый раз. 

Легко объяснить популярность Комеды его ранней смертью (однако нелегко представить смерть более случайную и нелепую). И все же ранняя смерть не может объяснить всего. Так, она не может объяснить то нервное оцепенение, которое я испытал однажды, когда впервые посмотрел "Ребенка Розмари" Романа Поланского. Фильм закончился поздно ночью, в половине четвертого, и ужас охватывал все мое тело. Я так и не смог уснуть до наступления рассвета. Атмосфера фильма была уникальной, чудовищной и греховно волшебной, и только через несколько лет я узнаю, что за ней стояла музыка польского композитора. В конце концов, разве есть в этом мире что-нибудь, что способно расшатать нервы так, как это делает колыбельная Кшиштофа Комеды с голосом Миа Фэрроу?

Существует также музыка и к другим фильмам Поланского (наверное, моя любимая звучит в "Тупике" 1966 года), есть потрясающий живой альбом Live at Jazz Jamborie, и есть сверхценные записи для польского радио, которые все еще выходят в свет. Есть среди них Litania 1967 года, записанная совершенно безупречным составом музыкантов, и содержащая, возможно, самую интригующую музыку Кшиштофа Комеды. В заглавной мелодии столько тайны и очевидной красоты, эта музыка способна проникать под кожу так глубоко и так основательно, что никто не должен задаваться вопросом, почему польский джаз - это совсем не только польская, это мировая культура. Почему EABS посвящают свой первый альбом Кшиштофу Комеде. И почему Лешек Муджер, например, воскрешает не только Фредерика Шопена. 

Дневник польской культуры. "Воскресение"

Начну с признания. Я считаю "Воскресение" (Концерт для фортепиано с оркестром) Кшиштофа Пендерецкого одним из величайших произведений этого века. Музыка вызывает во мне столько восторга, слез и полурелигиозного экстаза, что после 35 минут я полностью истощен и больше не могу слушать ничего другого. Я совершенно искренне отказываюсь понимать, зачем в программе фестивалей и филармоний ставить что-либо до и после "Воскресения". Все, что будет до, вызовет скуку и раздражение. Все, что будет после - недоумение. 

Я считаю себя счастливым человеком уже как минимум по той причине, что 7 октября 2017 года видел, как Пендерецкий (это случилось за два с половиной года до его смерти) сам дирижирует "Воскресение" в минской филармонии. Кажется, я просидел на краю стула все эти полчаса и не замечал ни шорохов, ни шарканья ног. 

Несколько недель назад, в Варшаве, я пережил ровно то же нервное напряжение. Услышать "Воскресение" здесь, в Польше, на родине Пендерецкого, было слишком сильным искушением. Концерт в Варшавской филармонии начался с хрупкой мелодии Валентина Сильвестрова, которая в очередной раз напомнила об ужасах, которые происходят в родном городе и родной стране композитора. Затем была симфония Грига, изящная и, наверное, красивая, однако вечер этот существовал ради "Воскресения" Пендерецкого. Музыка 19 века казалась неуместной, наигранной, невыносимой.

Начался Пендерецкий... На самом деле, я не знаю, как писать про классическую музыку. Я не знаю этого языка. Однажды я был на классическом концерте, и справа от меня сидел пожилой мужчина в старом костюме, и все время что-то писал в своем блокноте. Я помню размашистый почерк, изъедавший каждую строчку блокнота. Он все время писал. Несколько раз я поворачивал голову в его сторону и пытался прочесть хоть что-нибудь, однако ничего не было понятно в этих бесконечных фразах, и я бросил пытаться. Мистика этого языка так и осталась неразгаданной, и я до сих пор могу лишь описать свои эмоции. 

Например, то, что во время симфонии Грига я все время слышал нервную польку, то открывавшую, то закрывавшую сумочку за моей спиной - однако я перестал ее слышать, когда начался этот первый зловещий выпад Пендерецкого. Эмоциональность и мрачность музыки очевидна - "Воскресение" была написано после теракта в Нью-Йорке, где и состоялась премьера в 2002 году. Через несколько лет Пендерецкий немного переделал симфонию (сам Пендерецкий считал "Воскресение" симфонией), и тогда солистом впервые стал Барри Дуглас. Именно Барри Дуглас играл в Варшаве, то наседая на фортепиано, то едва касаясь клавиш.

За что я так сильно люблю эту вещь? Как и все лучшее в жизни, это так трудно объяснить. Есть там это бесконечное воображение, этот отчаянный поиск сакральной, сокровенной мелодии, которой все в итоге и разрешается после получаса игры. Ради этой мелодии, изредка прорывающейся наружу, я вновь и вновь готом проделать этот путь сквозь напряжение оркестра и нерв клавиш - до самых колоколов, отзванивающих финал. Я слушаю "Воскресение" примерно раз в месяц - меньше не могу, но и больше невыносимо. Симфония отбирает слишком много сил - правда, взамен она дает несравненно больше. Это хорошо понимали устроители концерта в Варшаве - поклонившись, музыканты ушли. Слава богу, они даже не думали играть "на бис". 

Про войну

Я не знаю, что написать про эту кошмарную войну. Что может быть очевидней этого непристойного зла, которое продолжается больше месяца? Однако после сегодняшних кадров из освобожденных украинских городов так трудно промолчать.

Это зло абсолютное и безусловное. У этого зла полураспад примерно такой же, как у Чернобыля. То есть десятилетия. Быть может, века. То есть хватит на детей и на внуков. Все они увидят изнасилованных женщин, искалеченных стариков, забитых собак. У этого зла такая тень, что накроет всех. И тень эта не только угнетает, она еще и высвечивает. Потому не нужно никого отменять, за твит или за слово. Не нужно запрещать Чайковского или переставать говорить по-русски в лондонском метро. Нужно просто спросить, каждого Ивана Иванова или Валерия Гергиева, на какой они стоят стороне. И дождаться ответа. Безмозглое лепетание про украинцев, расстреливающих самих себя, и про фейки (чьи? французской прессы?) не принимаются. Иногда в жизни зло перпендикулярно добру. Такое происходит все реже, однако сегодня сомнений быть не может. 

Мне кажется странным, когда кто-нибудь спрашивает: как такое вообще возможно в 21 веке? А в чем, собственно, вопрос? Что есть такого в 21 веке, что делает жестокость и невежество невозможными?

Слава Украине!

Дневник польской культуры. "Март '68".

Человек с фамилией "Ланг" не имеет права на плохой фильм. И Кшиштоф Ланг, режиссер фильма "Март '68", снял то, что я буду помнить еще очень долго. Он взял тот страшный период польской истории (особенно страшный, поскольку закончился поражением и многолетней депрессией), ту холодную весну 1968 года, и снял ее не просто честно, но еще и очень красиво.

Я люблю польское кино. От военной трилогии Анджея Вайды до социальных триллеров Яна Комасы, польское кино имеет удивительную способность оставаться актуальным, стильным и человечным. И не важно - смотрю я "Тело Христово" 2019 года или "Человека на рельсах" (1956), я ощущаю картинку не только на художественном, но и на физиологическом уровне. Нет, это не моя страна, однако она вполне могла бы быть ею. Наверное, есть причина, по которой нам и сегодня так легко понимать абсурд Славомира Мрожека, куда более острый и человечный, чем абсурд другого какого-нибудь парижского эмигранта. Артюра Адамова, например. Или Эжена Ионеско.

"Март '68" - это довольно крупная польская премьера, и мне хотелось увидеть ее здесь, в Варшаве, причем увидеть на польском языке. В зале было не так много людей, однако я давно перестал принимать это близко к сердцу. В фильме звучит польский джаз, играют новые звезды польского кино (безусловная красота Ванессы Александер показалась бы бестактной, если бы она так здорово не держала кадр), но вот что действительно важно: так мало во всей этой истории успело устареть. Да, Польша пережила март 1968 года (без которого, наверное, не было бы Солидарности), пережила диктатуру и серых людей из центрального комитета партии, однако несомненно и то, что мир 2022 года узнает здесь себя. В студенческих протестах, в полицейских дубинках, в антисемитизме, в вынужденной иммиграции. Я думаю, можно только восхищаться страной, которая снимает художественные фильмы о самых болезненных годах своей новейшей истории.

Два студента переживают это время вместе. И, как это обычно бывает в жизни, окружающий мир начинает хватать за руку и назойливо барабанить в окно уютной квартиры. У него - отец в сером костюме и при должности. У нее - еврейская семья (существует заблуждение, что коммунизм плохо сочетался с ксенофобией; это не так). Их любовь безусловна, и сыграна с легкостью и без видимых усилий. Даже в самом конце, в этих судорожных последних сценах, я верю им. История, в общем, выигрывает от простоты повествования. Она достойна быть рассказанной хотя бы оттого, что повторяется до бесконечности. А еще она здорово сочетается с черно-белыми кадрами конца 60-х, со сдержанным джазом и эффектной работой оператора. Да и сама Варшава, в интерьерах мощеных улиц и приглушенных квартир, снята с любовью и вкусом. Выглядит все это действительно потрясающе.

Те события, и в особенности вопрос антисемитизма, остаются чувствительными для Польши. Согласно документам и свидетельствам, многие евреи уезжали по собственному желанию, а многие оставались и сохраняли влияние в общественной и даже политической жизни страны, однако мое преимущество в том, что я могу смотреть этот фильм отвлеченно. И увидеть аллегорию там, где другой почувствует спазм личной травмы. И это нормально - в этом сила и смысл искусства.

В конце каждого киносеанса наступает момент, когда зал вокруг оживает, и тебя словно вырывают из сна. Титры - это своеобразный будильник, который можно игнорировать. Однако затем все же наступает момент, когда нужно подняться и выйти в холодную дверь кинотеатра. На пути в сторону дома, люди вокруг могут стать приятным дополнением твоих мыслей. Ты рад им, и ты смотришь им вслед. Однако бывает, что ты не хочешь их видеть, и мечтаешь пройти по пустынной улице, где самый громкий звук - это звук проезжающей машины. Так было и в этот раз. Мы ничего не говорили. Мы молчали. В конце концов, этот март ведь еще не закончился.